Неточные совпадения
Все
на том же
месте и с тем же фасадом
на Тверскую и проезд стояла гостиница «Париж». Ее выбрал дядя, не любивший франтить ни в чем и по-провинциальному экономный, но не скупой.
Нисколько не анекдот то, что Камбек, профессор римского права, коверкал русские слова, попадая
на скандальные созвучия, а Фогель лекцию о неумышленных убийствах с смехотворным акцентом неизменно начинал такой тирадой: „Ешели кдо-то фистрэляет
на бупличном
месте з пулею и упьет трухаго“.
После нижегородской деревянной хоромины только что отстроенный казанский театр мог казаться даже роскошным. По фасаду он был красивее московского Малого и стоял
на просторной площадке, невдалеке от нового же тогда дома Дворянского собрания. Если не ошибаюсь, он и теперь после пожара
на том же
месте.
Никто не шел добровольно
на войну (а воинской повинности мы тогда не знали), кроме студентов-медиков, которым предлагали разные
места и льготы.
Но и в лучшем случае, если б я даже и выдержал
на магистра и занял
место адъюнкта (как тогда называли приват-доцента), я бы впряг себя в такое дело, к которому у меня не было настоящего призвания, в чем я и убедился, проделав в Дерпте в течение пяти лет целую, так сказать, эволюциюинтеллектуального и нравственного развития, которую вряд ли бы проделал в Казани.
Этим путем я знакомился с разными местностями России, попадал в захолустные углы и бойкие
места Нижегородской, Тамбовской, Рязанской губерний, а
на восток от Нижнего до Казани по Волге зимой и
на пароходах.
Езда
на"сдаточных"была много раз описана в былое время. Она представляла собою род азартной игры. Все дело сводилось к тому: удастся ли вам доехать без истории, то есть без отказа ямщика, до последнего конца, доставят ли вас до
места назначения без прибавки.
Немецкая печать лежала
на всей городской культуре с сильной примесью народного, то есть эстонского, элемента. Языки слышались
на улицах и во всех публичных
местах, лавках,
на рынке почти исключительно — немецкий и эстонский. В базарные дни наезжали эстонцы, распространяя запах своей махорки и особенной чухонской вони, которая бросилась мне в нос и когда я попал в первый раз
на базарную площадь Ревеля, в 90-х годах.
Долго оставался в Дерпте и целый отряд корпуса топографов, с училищем; была русская пробирная палатка, русская почта, разные другие присутственные
места; много колониальных лавок, содержимых нашими ярославцами; а
на базар приезжали постоянно русские староверы, беспоповцы из деревни Черной.
Дом Уварова и был за этот период тем
местом, где
на русской почве (несмотря
на международный гуманизм Сергея Федоровича) мои писательские стремления усилились и проявляли себя и в усиленном интересе к всемирной литературе и все возраставшей любовью к театру, в виде сценических опытов.
Доктор Хан свел меня к книгопродавцу Маврикию Вольфу, тогда еще только начинавшему свое книгоиздательство
на том же
месте, в Гостином дворе.
Я пришел получить гонорар за"Ребенка". Уже то, что пьесу эту поместили
на первом
месте и в первой книжке, показывало, что журнал дорожит мною. И гонорар мне также прибавили за эту, по счету вторую вещь, которую я печатал, стало быть, всего в каких-нибудь три месяца, с октября 1860 года.
Был ли Писемский вполне
на своем
месте в качестве редактора?
Его ближайший сверстник и соперник по
месту, занимаемому в труппе и в симпатиях публики, В.В.Самойлов, как раз ко времени смерти Мартынова и к 60-м годам окончательно перешел
на серьезный репертуар и стал"посягать"даже
на создание таких лиц, как Шейлок и король Лир. А еще за четыре года до того я, проезжая Петербургом (из Дерпта), видел его в водевиле"Анютины глазки и барская спесь", где он играл роль русского"пейзана"в тогдашнем вкусе и пел куплеты.
В труппе он занимал исключительное
место, как бы «вне конкурса» и выше всяких правил и обязанностей, был
на «ты» с Федоровым, называл его «Паша», сделался — отчасти от отца, а больше от удачной игры — домовладельцем, членом дорогих клубов, где вел крупную игру, умел обставлять себя эффектно, не бросал своего любительства, как рисовальщик и даже живописец, почему и отличался всегда своейгримировкой, для которой готовил рисунки.
Она только что перед тем вышла, уже пожилой женщиной, по любви за Аврамова, любителя из офицеров, который и добился
места в труппе, и вскоре так жестоко поплатилась за свою запоздалую страсть, разорилась и кончила нищетой: четыре пятых ее жалованья отбирали
на покрытие долгов, наделанных ее супругом, который, бросив ее, скрылся в провинцию, где долго играл, женился и сделался даже провинциальной известностью.
— Они там собрались для считки. А для меня, дескать, никакой закон не писан. Я был уже предупрежден, что такое «Василий Васильевич», и уклонился от каких-либо замечаний. Но
на второй или третьей репетиции он вдруг в одном
месте, не обращаясь ко мне как к автору, крикнул суфлеру...
Принесли диван, несколько стульев, стол — и расставили их посреди залы. Публика поместилась вокруг надзирательницы около тех
мест, где посадили нас с Самариным. Некоторые воспитанницы уселись прямо
на пол.
Я вынул из кармана корректурный сверстанный лист и указал ему
на то
место, где вставлена была фраза его почерком.
По общей подготовке, по грамотности и высшему обучению сделал это Антон Рубинштейн; а по развитию своего оригинального стиля в музыкальной драме — те, кто вышел из"Кучки", и те, кто был воспитан
на их идеалах, что не помешало, однако, таланту, как Чайковский, занять рядом с ними такое видное и симпатичное
место.
В настоящий момент мне трудно ответить и самому себе
на вопрос: отнесся ли я тогда к"Отцам и детям"вполне объективно, распознал ли сразу огромное
место, какое эта вещь заняла в истории русского романа в XIX веке?
Конечно, такая работа позднее меня самого бы не удовлетворяла. Так делалось по молодости и уверенности в своих силах. Не было достаточного спокойствия и постоянного досуга при той бойкой жизни, какую я вел в городе. В деревне я писал с большим"проникновением", что, вероятно, и отражалось
на некоторых
местах, где нужно было творческое настроение.
Разумеется, будь другой
на моем
месте — он бы произвел настоящую анкету и прежде всего навел бы справку в газетной экспедиции о числе экземпляров и подверг бы самую эту подписную книгу более тщательному осмотру.
Из всех сотрудников он только и втянут был по доброй воле в эту"галеру", и другой бы
на его
месте давным-давно ушел, тем более что у нас с ним лично не было никаких затянувшихся счетов. Он не был мне ничего должен, и я ему также. Вся возня с журналом в течение более полутора года не принесла ему никаких выгод, а, напротив, отняла много времени почти что даром.
Вся обуза издательства и денежных хлопот лежала уже отчасти
на Воскобойникове, отчасти
на секретаре, моем товарище по гимназии, враче Д.А.Венском, которому я предложил это
место несколько месяцев спустя после перехода журнала в мои руки.
Тогда-то он и был вынужден поступить
на службу столоначальником в военное министерство и бился до назначения его в Варшаву профессором в главную школу, потом в университет, и получения
места редактора"Варшавского дневника"с хорошим окладом и огромной казенной квартирой. Но это случилось уже к 70-му году.
В College de France и при Второй империи не только допускались всюду женщины, но дамам отводили даже лучшие
места —
на эстраде, вокруг кафедры.
Пришла весна, и Люксембургский сад (тогда он не был урезан, как впоследствии) сделался
на целые дни
местом моих уединенных чтений. Там одолевал я и все шесть томов"Системы позитивной философии", и прочел еще много книг по истории литературы, философии и литературной критике. Никогда в моей жизни весна — под деревьями, под веселым солнцем — не протекала так по-студенчески, в такой гармонии всех моих духовных запросов.
Ученики и ученицы выходили
на подмостки и исполняли отдельные
места из трагедий и комедий «классического» репертуара — и только.
Ресторан Корещенко сделался
местом сбора русских. Тут можно было встретить всякий народ, начиная с наших сановников (Валуева я видал
на выставке в сопровождении своих сыновей-подростков) и вплоть до самых первобытных купцов из глухих приволжских городов.
Всякого сорта соотечественников встречал я
на Марсовом поле, у Корещенко и в других
местах: компанию молодых чиновников министерства финансов и их старосту Григоровича, некоторых профессоров, художников и всего меньше литераторов.
Женщин (имевших с Третьей республики свободный вход всюду) тогда в Сорбонну не пускали. Зато в College de France они были «personae gratae». Им отводили в больших аудиториях все
места на эстраде, вокруг кафедры, куда мужчин ни под каким видом не пускали. Они могли сидеть и внизу, в аудитории, где им угодно.
А кутить за городом, в Ричмонде и других
местах, объедаться и напиваться
на бесконечных обедах в воскресенье — это можно! И я помню, как
на таком загородном пикнике (куда я был приглашен) за столом сидели три часа, подавали, между прочим, до шести рыб и по крайней мере до двенадцати сортов разных вин!
Виллу Тургенева я довольно легко нашел
на той Fremers-bergstrasse, которая с тех годов вся обстроилась. Тогда это казалось еще"урочищем", довольно отдаленным от центра.
Место для виллы Тургенев выбрал в ближайшем соседстве с семейством Виардо, между двумя подъемами в гору, фасадом
на Fremersbergstrasse, а сзади сад спускается к той дороге, что ведет к швейцарской ферме, где и тогда уже был"Molkenkur"(лечение молочной сывороткой) с рестораном в лесу.
Из съездов, бывших в последние годы Второй империи, самым содержательным и вещим для меня был конгресс недавно перед тем созданного по инициативе Карла Маркса Международного общества рабочих. Сам Маркс
на него не явился — уже не знаю почему. Может быть,
место действия — Брюссель — он тогда не считал вполне для себя безопасным.
Знание немецкого языка облегчало всякие сношения. Я мог сразу всем пользоваться вполне: и заседаниями рейхсрата (не очень, впрочем, занимательными после французской Палаты), и театрами, и разговорами во всех публичных
местах, и знаменитостями в разных сферах, начиная с"братьев славян", с которыми ведь тоже приходилось объясняться
на"междуславянском"диалекте, то есть по-немецки же.
И тот Фюрст-театр, который тогда составлял центральное
место веселящегося Пратера, играл исключительно бытовой репертуар
на местном диалекте.
Ничего похожего
на великолепное здание и внутреннюю отделку теперешнего Бург-театра, который тогда только что был распланирован
на том
месте, где он красуется.
Мне представлялся очень удачный случай побывать еще раз в Праге — в первый раз я был там также, и я, перед возвращением в Париж, поехал
на эти празднества и писал о них в те газеты, куда продолжал корреспондировать. Туда же отправлялся и П.И.Вейнберг. Я его не видал с Петербурга, с 1865 года. Он уже успел тем временем опять"всплыть"и получить
место профессора русской литературы в Варшавском университете.
Нас, корреспондентов, посадили
на помост у какого-то сарая,
на самом припеке. Этим был всего сильнее недоволен П.И.Вейнберг и мой лондонский приятель, англичанин Рольстон, приехавший также
на эти торжества. Тогда, в ожидании процессии, Вейнберг сочинил такое четверостишие, оставшееся у меня в памяти. Кажется, я уже приводил его печатно в другом
месте.
Я имел случай и еще раз убедиться в том, как он отзывчиво способен был откликнуться
на такое письмо, которое другая бы"знаменитость"оставила без всякого ответа или же ограничилась бы общими
местами.
Если б он или кто другой
на его
месте обошелся со мною невнимательно или некрасиво, это не помешало бы мне оценить его с полной правдивостью.
Я взял
место наверху, с кучером. Верх этот был покрыт в виде огромной фуры, и там лежали чемоданы. И я туда удалялся в ночевку, когда привык к тем жутким ощущениям, какие давала вам быстрая езда
на шести мулах гусем и головокружительные вольты мулов
на крутых поворотах.
"Вестника Европы"я давно не читал, ни в Париже, ни в других
местах. С редакцией я не имел еще тогда никаких личных сношений и только в конце 1873 года сделался его сотрудником
на целые десятки лет.
Всякий бы
на моем
месте был удивлен — как это такая
на редкость некрасивая женщина могла влюбить в себя Герцена, особенно если вспомнить, каким обаятельным представляется нам до сих пор образ его жены!
Я уже приводил, кажется, в другом
месте то, что А.И. в лицах представил мне — когда они стояли где-то
на улице, где войска под командою генерала Ляморисьера усмиряли восставших увриеров.
В тех маскарадах, где мы встречались, с ней почти всегда ходил высокий, франтоватый блондин, с которым и я должен был заводить разговор. Это был поляк П., сын эмигранта, воспитывавшийся в Париже, учитель французского языка и литературы в одном из венских средних заведений. Он читал в ту зиму и публичные лекции, и
на одну из них я попал: читал по писаному, прилично, с хорошим французским акцентом, но по содержанию — общие
места.
И в отелях, и в ночных увеселительных
местах вы находили еще большую вольность нравов, чем в Вене, особенно в отелях. Тогда еще было в обычае смотреть
на женскую прислугу как
на штат своего рода одалисок. Такую же распущенность нашел я в Пеште и в войну 1877 года, когда объезжал славянские страны.
С Б. мы столкнулись как-то в России (скорее в Москве, чем в Петербурге), когда он уже устроился заново в Казани и занял довольно видное общественное положение, а я и тогда оставался только писателем без всякого
места и звания, о котором никогда и не заботился
на протяжении всей моей трудовой жизни.
Но все"пронесло", и я очутился в восточной Франции
на границе Швейцарии, в тех
местах, где еще держались части французской армии.