Неточные совпадения
До сих пор я могу еще представить себе: как он сидит и читает письмо в первом акте, как дрожит перед пьяным Хлестаковым, как указывает квартальным
на бумажку посредине гостиной, как наскакивает
на квартального с подавленным криком: «Не по чину берешь!» Друг и единомышленник Гоголя сказывался и в том, как он произносил
имя квартального Держиморды.
Попадая в наш собор, особенно в его крипту, где лежат останки удельных князей нижегородских, я еще мальчиком читал их
имена на могильных плитах, и воображение рисовало какие-то образы. Спрашивалось, бывало, у самого себя: а каков он был видом, вот этот князь, по прозвищу «Брюхатый», или вон тот, прозванный «Тугой лук»?
Имена Минина и Пожарского всегда шевелили в душе что-то особенное. Но
на них, к сожалению, был оттенок чего-то официального, «казенного», как мы и тогда уже говорили. Наш учитель рисования и чистописания, по прозванию «Трошка», написал их портреты, висевшие в библиотеке. И Минин у него вышел почти
на одно лицо с князем Пожарским.
Это учреждение (вероятно, оно и до сих пор существует) поддерживало известную нравственную дисциплину; идею его похулить нельзя, но разбирательства всего больше вертелись около"шкандалов", вопросов"сатисфакции"и подчинения"Комману"; я помню, однако, что несколько
имен стояло
на так называемом"списке лишенных чести"за неблаговидные поступки, хотя это и не вело к ходатайствам перед начальством — об исключении, даже и в случаях подозрения в воровстве или мошеннических проделках.
Тогда, в начале 60-х годов, по соседству с ним
на углу Екатерингофского проспекта помещалась управа благочиния, одно
имя которой пахло еще николаевскими порядками. При ней значился и адресный стол.
Когда у него собирались, особенно во вторую зиму, он всегда приглашал меня. У него я впервые увидал многих писателей с
именами. Прежде других — А.Майкова, родственника его жены, жившего с ним
на одной лестнице. Его более частыми гостями были: из сотрудников"Библиотеки" — Карнович, из тогдашних"Отечественных записок" — Дудышкин, из тургеневских приятелей — Анненков, с которым я познакомился еще раньше в одной из тогдашних воскресных школ, где я преподавал. Она помещалась в казарме гальванической роты.
Не в виде оправдания, а как фактическую справку — приведу то, что из людей 40-х, 50-х и 60-х годов, сделавших себе
имя в либеральном и даже радикально-революционном мире, один только Огарев еще в николаевское время отпустил своих крепостных
на волю, хотя и не совсем даром.
И тогда уже и за кулисами, и в зале поговаривали, что ему не следовало бы с его
именем рисковать такой любительской забавой. Красота госпожи Споровой и
на него подействовала, после того как он ее видел
на той же сцене в Катерине.
Сколько мне
на протяжении сорока пяти лет привелось работать в журналах и газетах, по совести говоря, ни одного такого редактора я не видал, не в смысле подготовки,
имени, опытности, положения в журнализме, а по доступности, свежей отзывчивости и желанию привлечь к своему журналу как можно больше молодых сил.
Меня приятно удивило множество
имен сотрудников, принадлежавших к лучшей доле нашей интеллигенции. Умирающий, дряхлый орган не мог собрать
на свои страницы такого писательского персонала!
В списке сотрудников за эти с небольшим два года я увидел
имена очень и очень многих беллетристов (некоторые у меня и начинали), ученых, публицистов, которые и позднее оставались
на виду.
Целый ряд"начинающих"пришли в"Библиотеку". Некоторые и начинали именно у меня. Почти все составили себе
имя, если не
на чисто писательском поприще, то в других областях умственного труда и общественной деятельности.
Мне остается остановиться здесь
на некоторых из сотрудников журнала, уже имевших тогда
имя.
Тогда в"Отечественных записках"Краевского стали появляться в 60-х годах критические заметки (под мужским
именем), где разбирались новости журнальной беллетристики, и когда в начале 1863 года появилась рецензия
на две первых части моего романа"В путь-дорогу", я стал разыскивать, кто этот критик, и чрез М. П. Федорова, приятеля сыновей Краевского, узнал, что это давнишняя сотрудница"Отечественных записок"Н.Д.Хвощинская.
Ни студентом, ни женатым писателем с некоторым
именем он мне одинаково не нравился. И его дальнейшая карьера показала,
на что он был способен, когда стал печатать обличительные романы
на"польскую справу"и, дослужившись до полковничьего чина, стал известен высшим сферам своей патриотической преданностью.
Varietes, а после спектакля он ужинал с Шнейдер. Париж много острил тогда
на эту тему. А самую артистку цинически прозвали"бульваром государей", как назывался пассаж, до сих пор носящий это
имя,
на Итальянском бульваре. Позднее от старого писателя Альфонса Руайе (когда-то директора Большой Оперы) слышал пересказ его разговора с Шнейдер о знакомстве с Александром II и ужине. По ее уверению, ей, должно быть, забыли доставить тот ценный подарок, который ей назначался за этот ужин.
Мой сотоварищ по кружку"любителей природы"(по
имени и фамилии Эводь Шевалье) был еще то, что называется"un gamin", несмотря
на свой порядочный возраст — школьник, хохотун, затейник, остряк и, разумеется, немножко циник.
Я не называю
имен, но читатель поверит мне
на слово.
У французских писателей, особенно если они добились известности, всегда найдете вы больше писательской исключительности и самопоглощения своим писательским"я". С кем я ни беседовал из них
на моем веку, мне бросалось в глаза их полное почти равнодушие ко всему, что не их дело, их
имя, их писательские успехи.
Они торопились домой, и я им послал докладную записку по почте,
на что и получил от Алимпия благодарственное письмо от
имени всего белокриницкого народа, где меня называли"адэмантом"и"любительным приятелем".
Стракош сделал себе
имя как публичный чтец драматических вещей и в этом качестве приезжал и в Россию. При его невзрачной фигуре и дикции с австрийским акцентом он,
на мою оценку, не представлял собою ничего выдающегося. Как преподаватель он в драме и трагедии держался все-таки немецко-условного пафоса, а для комедии не имел ни вкуса, ни дикции, ни тонкости парижских профессоров — даровитых сосьетеров"Французской комедии".
Имя"Вейдевут"выбрал я неспроста. Род Боборыкиных ведет свое начало от Андрея Комбиллы (переиначенного русскими XIII века в Кобылу), который пришел с дружиной при Симеоне Гордом и считался потомком славянобалтийского короля Вейдевута. Н.Костомаров считал этого Вейдевута чем-то вроде легендарного Геркулеса поморских славян, что и высказывал в своих этюдах
на тему: кто были Варяго-Русь?
Так вот Салтыков, не явившийся
на это совещание, стал разносить эту идею, которую он называл разными нецензурными
именами.
Михаил Иванович в это время уже сделал себе
имя"по исторической части"и был уже издатель-редактор"Русской старины". Он тоже считал себя прекрасным чтецом и даже участвовал в спектаклях. С Аристовым они наружно ладили, но между ними был всегда тайный антагонизм. Семевский умел первенствовать, и
на него косились многие члены комитета и, когда я поступил в него, то под шумок стали мне жаловаться
на него.
В нем я узнавал актеров и актрис тогдашнего Нижегородского театра: первый актер Милославский, впоследствии известный антрепренер
на юге, и сестры Стрелковы (в романе они называются Бушуевы), из которых старшая Ханея Ивановна попала в Московский Малый театр и играла в моей комедии"Однодворец"уже в амплуа старух, нося
имя своего мужа Таланова.
О нем следовало бы поговорить в разных смыслах, а здесь я привел его
имя потому, что и он фактически принадлежал к эмигрантам, если посмотреть
на этот термин в более обширном значении. Можно только искренно пожалеть, что такая замечательная личность была слишком малоизвестна в России, даже и в нашей пишущей среде.
Можно сказать, что и в среде наших самых выдающихся эмигрантов немного было таких стойких защитников своего исповедания веры, как Толстой.
Имена едва ли только не троих можно привести здесь, из которых один так и умер в изгнании, а двое других вернулись
на родину после падения царского режима: это — Герцен, Плеханов и Кропоткин.
Неточные совпадения
Морозна ночь, всё небо ясно; // Светил небесных дивный хор // Течет так тихо, так согласно… // Татьяна
на широкий двор // В открытом платьице выходит, //
На месяц зеркало наводит; // Но в темном зеркале одна // Дрожит печальная луна… // Чу… снег хрустит… прохожий; дева // К нему
на цыпочках летит, // И голосок ее звучит // Нежней свирельного напева: // Как ваше
имя? Смотрит он // И отвечает: Агафон.
— Переведи их
на меня,
на мое
имя.
Какое ни придумай
имя, уж непременно найдется в каком-нибудь углу нашего государства, благо велико, кто-нибудь, носящий его, и непременно рассердится не
на живот, а
на смерть, станет говорить, что автор нарочно приезжал секретно, с тем чтобы выведать все, что он такое сам, и в каком тулупчике ходит, и к какой Аграфене Ивановне наведывается, и что любит покушать.
Чичиков поблагодарил хозяйку, сказавши, что ему не нужно ничего, чтобы она не беспокоилась ни о чем, что, кроме постели, он ничего не требует, и полюбопытствовал только знать, в какие места заехал он и далеко ли отсюда пути к помещику Собакевичу,
на что старуха сказала, что и не слыхивала такого
имени и что такого помещика вовсе нет.
Отдохнувши, он написал
на лоскутке бумажки, по просьбе трактирного слуги, чин,
имя и фамилию для сообщения куда следует, в полицию.