Неточные совпадения
Может, кому и не особенно
понравятся эти выводы, но
я не могу их не привести здесь.
Поэтом, и даже просто стихотворцем —
я не был. В Дерпте
я кое-что переводил и написал даже несколько стихотворений, которые моим товарищам очень
нравились. Но это не развилось. Серьезно
я никогда в это не уходил.
Обе мои пьесы очень
нравились комитету."Однодворца"еще не предполагалось ставить в тот же сезон, из-за цензурной задержки, а о"Ребенке"Федоров сейчас же сообщил
мне, что ролью чрезвычайно заинтересована Ф.А.Снеткова.
Имение Обуховка-Дворянское гнездо-Вольная для крепостных-И вот
я опять студент-Экзамены на кандидата-Кавелин-Матрикулы-Студенческие волнения-Диссертация и диплом-Столкновение на сцене-Леонидов-Москва всегда
мне нравилась-Театральное училище в Москве-Васильева-Садовский-Мой «ребенок»-Щепкин-Я не метил в революционеры-Добролюбов-Человек-червяк! — Литературные журналы-Достоевский
Ему такой ответ не
понравился, и он заставил
меня взять еще билет. Это было:"О поколенном и поголовном наследстве".
"Однодворец"после переделки, вырванной у
меня цензурой Третьего отделения, нашел себе сейчас же такое помещение, о каком
я и не мечтал! Самая крупная молодая сила Александрийского театра — Павел Васильев — обратился ко
мне. Ему
понравилась и вся комедия, и роль гарнизонного офицера, которую он должен был создать в ней. Старика отца, то есть самого"Однодворца", он предложил Самойлову, роль старухи, жены его, — Линской, с которой
я (как и с Самойловым) лично еще не был до того знаком.
Писемский предложил
мне сделаться фельетонистом"Библиотеки для чтения". Сам он уже ленился писать свои сатирические заметки"Статского советника Салатушки", которые молодой публике не
нравились.
Когда Чернышевский появился на эстраде, его внешность
мне не
понравилась.
Я перед тем нигде его не встречал и не видал его портрета. Он тогда брился, носил волосы «a la moujik» (есть такие его карточки) и казался неопределенных лет; одет был не так, как обыкновенно одеваются на литературных вечерах, не во фраке, а в пиджаке и в цветном галстуке.
Когда впоследствии
я читал о знакомстве Герцена с Чернышевским, который приехал в Лондон уже как представитель новой, революционной России,
я сразу понял, почему Александру Ивановичу так не
понравился Николай Гаврилович. Его оттолкнули, помимо разницы в их «платформах», тон Чернышевского, особого рода самоуверенность и нежелание ничего признавать, что он сам не считал умным, верным и необходимым для тогдашнего освободительного движения.
За одно могу ответить и теперь, по прошествии целых сорока шести лет, — что
мне рецензия Антоновича не только не
понравилась, но
я находил ее мелочной, придирчивой, очень дурного тона и без всякого понимания самых даровитых мест романа, без признания того, что
я сам чувствовал и тогда: до какой степени в Базарове уловлены были коренные черты русского протестанта против всякой фразы, мистики и романтики.
Думаю, что Тургенев за целое десятилетие 1852–1862 годов был моим писателем более Гончарова, Григоровича (он
мне одно время
нравился), Достоевского и Писемского, который всегда
меня сильно интересовал. Но опять-таки тургеневский склад повествования, его тон и приемы не изучались
мною"нарочито", с определенным намерением достичь того же, более или менее.
До того
я с ним не встречался. Он
мне не
нравился всем своим видом и тоном. От него"отшибало"семинаристом, и его литературная бойкость была на подкладке гораздо больше личного задора и злобности, чем каких-либо прочных и двигательных принципов.
Такая черта в духовной физиономии моего постоянного сотрудника способствовала нашему сближению, но только до известного предела.
Мне не
нравилось в нем то, что он не свободен был от разных личных счетов и, если б
я его больше слушал, способен был втянуть
меня полегоньку в тот двойственный вид полулиберализма, полуконсерватизма, который в нем поддерживался его натурой, раздражительной и саркастической, больше, чем твердо намеченным credo.
Мне и тогда такая, хотя бы и несколько"деланная", простота скорее
понравилась. Но
я знал, как и все тогда знали, что Тургенев был огорчен той коллизией с молодой публикой и критикой, какая произошла после"Отцов и детей".
Ни студентом, ни женатым писателем с некоторым именем он
мне одинаково не
нравился. И его дальнейшая карьера показала, на что он был способен, когда стал печатать обличительные романы на"польскую справу"и, дослужившись до полковничьего чина, стал известен высшим сферам своей патриотической преданностью.
Писал
я ее под конец моего житья в Париже. И когда кончил, то пригласил Вырубова и Петунникова, моих сожителей, в ресторан Пале-Рояля, в отдельный кабинет, и там до поздних часов ночи читал им драму. Она им очень
понравилась. Но
я и тогда не мечтал ставить ее.
Но ставить
я ее в Москве не собирался, да, кажется, она и не особенно
понравилась артистам, которые слушали ее на том вечере.
То, что он говорил, было симпатично, но тон его
мне не
понравился. В нем слишком чувствовалась экс-знаменитость, глухо раздраженная тем, что года идут, ненавистный Бонапарт заставляет плясать по своей дудке всю Европу, а он, Ледрю, должен глохнуть в безвестной, тусклой жизни эмигранта, никому не опасного и даже во Франции уже наполовину забытого.
Он никогда
мне не
нравился.
Давно
я не слыхал такого бытового жаргона, как у этого чада Казани. У него был целый словарь своих словечек, большею частью бранных, но с добродушными интонациями. Некоторые имели особый дружеский и хвалебный смысл. Кто ему
нравился, кто с ним сходился — он и в глаза не иначе называл его, как"пса". И все почти существительные приобретали окончание на ец: вместо баба — бабец, вместо лягушка — лягушец, вместо кабак — кабачец.
Между нами и в Вене и в Париже ничего не было, никакого даже невинного флёрта. Она как женщина
мне не
нравилась, и в ее характере и складе ума было что-то, что не отвечало на мою потребность в некотором лиризме, в нежности, в тех проявлениях женской души, которые мы находим в славянских женщинах.
Помню только то, что мы стали охотно беседовать, и
мне живость его ума
нравилась, и характер его свободомыслия был
мне также по вкусу.
Он
мне не особенно
понравился. Его огромная тогда популярность как создателя памфлетного еженедельника"Lanteme"раздула его тщеславие. Его тон, язык, манера держать себя — все это было бульварно-парижское, и
я сомневался, чтобы в нем были стойкие демократические принципы, что и оказалось совершенно верным, когда он сделался буланжистом и крайним националистом, а как сатирик и остроумец пережил себя и теперь окончательно выдохся.
Она их и сыграла, но после Адриенны, в которой не
понравилась, а захватила публику Михайловского театра со второй роли, в"Фанни Лир", что
я ей и предсказывал.
В репертуаре русского театра не было перемены к лучшему. Островский ставил по одной пьесе в год и далеко не лучшие вещи, к которым
я как рецензент относился — каюсь — быть может, строже, чем они того заслуживали, например, хотя бы к такой вещи, как"Лес", которую теперь дают опять везде, и она очень
нравится публике.
Они не
понравились друг другу и не могли
понравиться. Чернышевский приехал с претензией поучать Герцена, на которого он смотрел как на москвича-либерала 40-х годов, тогда как себя он считал провозвестником идей, проникнутых духом коммунизма. Когда
я познакомился с Герценом,
я понял, до какой степени личность, и весь душевный склад, и тон Чернышевского должны были неприятно действовать на него.
Не зная фактической подкладки всей этой истории (дело вертелось, главным образом, около возвращения какого-то капитала),
я не мог принять участия в этом разговоре; но весь тон Якоби, его выходки против личности Герцена
мне весьма не
понравились.