Неточные совпадения
Репутация «бойкого пера» утвердилась за мною. Но в округ наших сочинений уже не посылали. Не было, когда мы кончали, и тех «литературных бесед», какие происходили прежде.
Одну из таких бесед я описал в моем романе с известной долей вымысла по
лицам и подробностям.
Другой его такой же типичной ролью из той же эпохи было
лицо старого Фридриха II (в какой-то переводной пьесе), и он вспоминал, что
один престарелый московский барин, видавший короля в живых, восхищался тем, как Степанов схватил и физическое сходство, и всю повадку великого «Фрица».
В таких старых актерах было что-то особенно прочное, веское, значительное и жизненное, чего теперь не замечается даже и в самых даровитых исполнителях. И по бытовому репертуару Степанов среди своих сверстников
один и подошел по тону и говору. Задолго до создания
лица Маломальского он уже знаменит был тем, как он играл загулявшего ямского старосту в водевиле «Ямщики».
Кавалерова и тогда уже считалась старухой не на
одной сцене, а и в жизни; по виду и тону в своих бытовых ролях свах и тому подобного люда напоминала наших дворовых и мещанок, какие хаживали к нашей дворне. Тон у ней был удивительно правдивый и типичный. Тактеперь уже разучаются играть комические
лица. Пропала наивность, непосредственность; гораздо больше подделки и условности, которые мешают художественной цельности
лица.
Имена Минина и Пожарского всегда шевелили в душе что-то особенное. Но на них, к сожалению, был оттенок чего-то официального, «казенного», как мы и тогда уже говорили. Наш учитель рисования и чистописания, по прозванию «Трошка», написал их портреты, висевшие в библиотеке. И Минин у него вышел почти на
одно лицо с князем Пожарским.
Ведь это был как раз поворотный пункт нашего внутреннего развития. Жестокий урок только что был дай Западом северо-восточному колоссу. Сторонников николаевского режима, конечно, было немало в тогдашнем Петербурге. В военно-чиновничьей сфере они преобладали. И ни
одного сокрушенного
лица, никаких патриотических настроений, разговоров в театрах, на улице, в магазинах, в церквах.
Как автор романа, я не погрешил против субъективнойправды. Через все это проходил его герой. Через все это проходил и я. В романе — это монография, интимная история
одного лица, род «Ученических годов Вильгельма Мейстера», разумеется с соответствующими изменениями! Ведь и у олимпийца Гете в этой первой половине романа нет полной объективной картины, даже и многих уголков немецкой жизни, которая захватывала Мейстера только с известных своих сторон.
Между прочим, он мне изобразил в
лицах (он был большой краснобай), как Тургенев во дворце у Елены Павловны на рауте сначала ругательски ругал весь этот высший монд; а когда
одна великая княгиня сказала ему несколько любезностей, то"весь растаял".
Передо мною в его
лице стояла целая эпоха, и он был
одним из ее типичнейших представителей: настоящий самородок из провинциально-помещичьего быта, без всяких заграничных влияний, полный всяких чисто российских черт антикультурного свойства, но все-таки талантом, умом и преданностью литературе, как высшему, что создала русская жизнь, поднявшийся до значительного уровня.
Только что сошел в преждевременную могилу А.Е.Мартынов, и заменить его было слишком трудно: такие дарования родятся
один — два на целое столетие. Смерть его была тем прискорбнее, что он только что со второй половины 50-х годов стал во весь рост и создал несколько сильных, уже драматических
лиц в пьесах Чернышева, в драме По-техина «Чужое добро впрок не идет» и, наконец, явился Тихоном Кабановым в «Грозе».
Впоследствии, когда я после смерти А.И.Герцена и знакомства с ним в Париже (в зиму 1868–1870 года) стал сходиться с Кавелиным, я находил между ними обоими сходство — не по чертам
лица, а по всему облику, фигуре, манерам, а главное, голосу и языку истых москвичей и
одной и той же почти эпохи.
Тогда она была в полном расцвете своего разнообразного таланта. Для характерных женских
лиц у нас не было ни на
одной столичной сцене более крупной артистки. Старожилы Москвы, любящие прошлое Малого театра, до сих пор с восхищением говорят о том, как покойница Е.И.Васильева играла гувернантку в"Однодворце".
Едва ли не в
одной комедии"Доходное место"он поддался тогдашней либеральной тенденции. Моралистом он был несомненно, но широким, иногда очень широким. Но главной его заботой оставалось жизненное творчество — язык, нравы, типичность и своеобразность
лиц.
Другой толкователь Шекспира и немецких героических
лиц, приезжавший в Россию в те же сезоны, тогда уже немецкая знаменитость — актер Дависон считался
одной из первых сил в Германии наряду с Девриеном.
И чтобы быть утвержденным в редакторстве, я должен был доставить особую рекомендацию двух известных и высокопоставленных
лиц.
Одним из них подписался сенатор Буцковский — самое тогда влиятельное
лицо в Комиссии, которая вырабатывала новые судебные уставы.
Лесков еще при жизни его как бы напророчил ему трагическую смерть, взяв его моделью для героического
лица своего Райнера, являющегося во второй половине"Некуда"как
один из пришельцев, увлеченных польским восстанием.
В его
лице безвременно погибла крупнейшая жертва русской действительности, ужасных привычек, грубости и дикости. И надо удивляться, как из своей жестокой"бурсы"он вынес столько свежего дарования, наблюдательности и знания совсем не
одной семинарской и поповской жизни. Он это блистательно доказал такой вещью, как его"Молотов".
Щапов сохранял тон и внешность человека, прикосновенного к духовному сословию; дух тогдашних политических и общественных протестов захватил его всецело. В его
лице по тому времени явился
один из самых первых просвещенных врагов бесправия и гнета. Если он увлекался в своих оценках значения раскола и некоторых черт древнеземского уклада, то самые эти увлечения были симпатичны и в то время совсем не банальны.
И тогда и позднее я, глядя на
лицо Гамбетты, не замечал, что у него
один глаз был вставной, фарфоровый. Потом стал я узнавать — который. Он, разумеется, был неподвижный и, видимо, слегка слезился.
Этим способом он составил себе хорошее состояние, и в Париже Сарду, сам великий практик,
одно время бредил этим ловким и предприимчивым ирландцем французского происхождения. По-английски его фамилию произносили"Дайон-Буссико", но он был просто"Дайон", родился же он в Ирландии, и французское у него было только имя. Через него и еще через несколько
лиц, в том числе директора театра Gaiety и двух-трех журналистов, я достаточно ознакомился с английской драматургией и театральным делом.
Но моя мысль нашла себе отклик только в
лице какой-то
одной почитательницы имени Тургенева, которая прислала даже вклад.
Роман прошел тихо, и только гораздо позднее в"Отечественных записках", в
одной рецензии, где разбирались типы женщин в новейшей беллетристике, было разобрано и
лицо героини, но с узкофеминистской точки зрения. Автор статьи была Цебрикова.
Я не стану здесь рассказывать про то, чем тогда была Испания. Об этом я писал достаточно и в корреспонденциях, и в газетных очерках, и даже в журнальных статьях. Не следует в воспоминаниях предаваться такому ретроспективному репортерству. Гораздо ценнее во всех смыслах освежение тех «пережитков», какие испытал в моем
лице русский молодой писатель, попавший в эту страну
одним из первых в конце 60-х годов.
Одному из моих коллег попадались записки Прима к разным
лицам, на французском языке.
Добравшись до Женевы, очень утомленный и больной ревматизмом ног, схваченным под Мецом, а главное видя, что я нахожусь в решительном несогласии с редакцией, гае тон повернулся
лицом к победителям и спиной к Франции, я решил прекратить работу корреспондента, тем более что и"театра"-то войны надо было усиленно искать, перелетая с
одного конца Франции к другому.
Один из этих рассказов до сих пор остается у меня в памяти — "Кружевница", вместе с содержанием и главными
лицами его романа"Перелетные птицы".
К этой же"мастерской"принадлежал, больше теоретически, и курьезный нигилист той эпохи, послуживший мне моделью
лица, носящий у меня в романе фамилию Ломова. Он
одно время приходил ко мне писать под диктовку и отличался крайней первобытностью своих потребностей и расходов.
Неточные совпадения
Один из них, например, вот этот, что имеет толстое
лицо… не вспомню его фамилии, никак не может обойтись без того, чтобы, взошедши на кафедру, не сделать гримасу, вот этак (делает гримасу),и потом начнет рукою из-под галстука утюжить свою бороду.
Городничий (в сторону, с
лицом, принимающим ироническое выражение).В Саратовскую губернию! А? и не покраснеет! О, да с ним нужно ухо востро. (Вслух.)Благое дело изволили предпринять. Ведь вот относительно дороги: говорят, с
одной стороны, неприятности насчет задержки лошадей, а ведь, с другой стороны, развлеченье для ума. Ведь вы, чай, больше для собственного удовольствия едете?
По правую сторону его жена и дочь с устремившимся к нему движеньем всего тела; за ними почтмейстер, превратившийся в вопросительный знак, обращенный к зрителям; за ним Лука Лукич, потерявшийся самым невинным образом; за ним, у самого края сцены, три дамы, гостьи, прислонившиеся
одна к другой с самым сатирическим выраженьем
лица, относящимся прямо к семейству городничего.
Возвратившись домой, Грустилов целую ночь плакал. Воображение его рисовало греховную бездну, на дне которой метались черти. Были тут и кокотки, и кокодессы, и даже тетерева — и всё огненные.
Один из чертей вылез из бездны и поднес ему любимое его кушанье, но едва он прикоснулся к нему устами, как по комнате распространился смрад. Но что всего более ужасало его — так это горькая уверенность, что не
один он погряз, но в
лице его погряз и весь Глупов.
Предстояло атаковать на пути гору Свистуху; скомандовали: в атаку! передние ряды отважно бросились вперед, но оловянные солдатики за ними не последовали. И так как на
лицах их,"ради поспешения", черты были нанесены лишь в виде абриса [Абрис (нем.) — контур, очертание.] и притом в большом беспорядке, то издали казалось, что солдатики иронически улыбаются. А от иронии до крамолы —
один шаг.