Неточные совпадения
Сколько я помню по рассказам студентов
того времени, и в Москве и в Петербурге
до конца 50-х годов было
то же отсутствие общего духа. В Москве еще в 60-е годы студенты выносили
то, что им профессор Н.И.Крылов говорил „ты“ и язвил их на экзаменах своими семинарскими прибаутками
до тех пор, пока нашелся один „восточный человек“ из армян, который крикнул ему...
Езда на"сдаточных"была много раз описана в былое
время. Она представляла собою род азартной игры. Все дело сводилось к
тому: удастся ли вам доехать без истории,
то есть без отказа ямщика,
до последнего конца, доставят ли вас
до места назначения без прибавки.
С этого литературного знакомства я и начну здесь мои воспоминания о писательском мире Петербурга в 60-х годах
до моего редакторства и во
время его,
то есть
до 1865 года.
П.И. шел именно тогда, что называется,"полным ходом". Затеянный им еженедельник пошел также с небывалым успехом; подписка в начале года поднялась, кажется,
до шести тысяч, что по
тем временам была цифра необычайная.
С дружининского кружка начались и его литературные знакомства и связи. Он
до глубокой старости любил возвращаться к
тому времени и рассказывать про"журфиксы"у Дружинина, где он познакомился со всем цветом тогдашнего писательского мира: Тургеневым, Гончаровым, Григоровичем, Писемским, Некрасовым, Боткиным и др.
И Тургенев
до старости не прочь был рассказать скабрезную историю, и я прекрасно помню, как уже в 1878 году во
время Международного конгресса литераторов в Париже он нас, более молодых русских (в
том числе и М.М.Ковалевского, бывшего тут), удивил за завтраком в ресторане и по этой части.
Ведь и Краевский в свое
время далеко не представлял собою кладезя учености, а Пушкин считал его выдающейся личностью, и его знаменитый промах в энциклопедическом лексиконе Плюшара (Доен д'Аге) не помешал ему сделать из"Отечественных записок"передовой орган 40-х годов и привлечь даровитейших и свободомыслящих людей от Герцена и Белинского
до Тургенева и
того же Писемского.
Его ближайший сверстник и соперник по месту, занимаемому в труппе и в симпатиях публики, В.В.Самойлов, как раз ко
времени смерти Мартынова и к 60-м годам окончательно перешел на серьезный репертуар и стал"посягать"даже на создание таких лиц, как Шейлок и король Лир. А еще за четыре года
до того я, проезжая Петербургом (из Дерпта), видел его в водевиле"Анютины глазки и барская спесь", где он играл роль русского"пейзана"в тогдашнем вкусе и пел куплеты.
— Вот хоть бы взять и нас обоих? Вы с
тех пор, как мы встречались на острову, — из красного сделались розовым, а потом и совсем побелели. А я все краснел по сие
время. Может быть, дойду и
до густо-красного колера?
С
тех пор я более уже не видал Ристори ни в России, ни за границей вплоть
до зимы 1870 года, когда я впервые попал во Флоренцию, во
время Франко-прусской войны. Туда приехала депутация из Испании звать на престол принца Амедея. В честь испанцев шел спектакль в театре"Николини", и Ристори, уже покинувшая театр, проиграла сцену из"Орлеанской девы"по-испански, чтобы почтить гостей.
Мы видались с Балакиревым в мое дерптское
время каждый год. Проезжая Петербургом туда и обратно, я всегда бывал у него, кажется, раз даже останавливался в его квартире. Жил он холостяком (им и остался
до большой старости и смерти), скромно, аккуратно, без всякого артистического кутежа, все с
теми же своими маленькими привычками. Он уже имел много уроков, и этого заработка ему хватало. Виртуозным тщеславием он не страдал и не бился из-за великосветских успехов.
Все это было очень искренно, горячо, жизненно — и в
то же
время, однако, слишком прямолинейно и преисполнено узкоидейного реализма. Таким неистовым поборником русского искусства оставался Стасов
до самой своей смерти. И мы с ним — в последние годы его жизни — имели нескончаемые споры по поводу книги Толстого об искусстве.
Тогда драматическая форма привлекала меня настолько сильно, что я с
того времени стал мечтать о литературном"призвании", и литература одолела чистую науку, которой я считал себя
до того преданным.
В нашей критике вопрос этот вообще
до сих пор недостаточно обработан, и только в самое последнее
время в этюдах по истории нашей словесности начали появляться более точные исследования на эту
тему.
По всем взысканиям, какие на меня поступили в разное
время, я платил, вплоть
до тех гонораров, на которые были выдаваемы долговые документы.
За дальнейшей его судьбой за границей я не следил и не помню, откуда он мне писал, вплоть
до того момента, когда я получил верное известие, что он, в качестве корреспондента, нарвался на отряд папских войск (во
время последней кампании Гарибальди), был ранен в руку, потом лежал в госпитале в Риме, где ему сделали неудачную операцию и где он умер от антонова огня.
И этот"Петя"еще
до превращения своего в эмигранта, когда сделался критиком, разбирал в снисходительном тоне одну из моих повестей, которая, кажется, появилась в
том самом"Деле", где он состоял одно
время рецензентом.
Перспектива — для меня — была самая заманчивая. Во мне опять воскрес"научник", и сближение с таким молодым сторонником научно-философской доктрины (которую я
до того специально не изучал) было совершенно в моих нотах. Мы тут же сговорились: если я улажу свою поездку — ехать в одно
время и даже поселиться в Париже в одном месте. Так это и вышло в конце сентября 1865 года по русскому стилю.
До тех пор, и при либеральной Июльской монархии, и при Февральской республике, и во все
время Второй империи, с 1851 по 1864 год, на открытие какого бы
то ни было зрелища необходима была концессия, особый правительственный патент, с определением условий и
того рода зрелищ, какие театру разрешалось давать.
Я, конечно, согласился. И это был действительно Гамбетта — легендарный герой освободительного движения, что-то вроде французского Гарибальди,
тем более что он попал даже в военные министры во
время своего турского"сидения". О знакомстве с Гамбеттой (оно продолжалось
до 80-х годов) я поговорю дальше; а теперь доскажу о моих драматических экскурсиях.
Тогда он смотрел еще очень моложаво, постарше меня, но все-таки он человек скорее нашего поколения. Наружности он был скромной, вроде англиканского пастора, говорил тихо, сдержанно, без всякого краснобайства, но с тонкими замечаниями и оценками. Он в
то время принадлежал исключительно литературе и журнализму и уже позднее выступил на политическую арену, депутатом, и дошел
до звания министра по ирландским делам в министерстве Гладстона.
Лондон, как синтез британской городской культуры, научил меня чувствовать все роковые контрасты мировой культуры. Нельзя было и после Парижа не видеть мощи и высоты этой культуры, но в
то же
время и не сознавать,
до какой степени. капиталистический и сословный строй Англии тормозил еще тогда истинное равноправнее этой прославленной стране свободы.
Попадал я в самый бойкий момент сезона, во
время скачек, и увидал сейчас же весь Париж бульваров и театров, вплоть
до кокоток, лица которых примелькались вам и в парижских кафе. Еле нашел я мансарду, в скромном отельчике «Deutsher Hof» (и теперь еще существующем, но с другой вывеской) и отправился сейчас же к зданию «Conversation», к
той Promenade, с описания которой начинается тургеневский «Дым».
От 9
до 10 часов Вена ужинает по ресторанам и пивным, а позднее отправляется на публичные балы и маскарады, во
время «фашинга»,
то есть венского карнавала.
Если жизнь отводила меня от поездки в Испанию в течение следующих двух десятилетий (после 1869 года),
то есть
до 90-х годов прошлого столетия,
то в последние десять лет я, конечно, нашел бы фактическую возможность ехать туда в любое
время года и пожить там подольше.
Уже по дороге с вокзала
до дома, где жила синьора Ортис, я сразу увидал, что Мадрид — совсем не типичный испанский город, хотя и достаточно старый. Вероятно, он теперь получил еще более"общеевропейскую"физиономию — нечто вроде большого французского города, без
той печати, какая лежит на таких городах, как Венеция, Флоренция, Рим, а в Испании — андалузские города. И это впечатление так и осталось за все
время нашего житья.
В это
время Париж сильно волновался. История дуэли Пьера Бонапарта с Виктором Нуаром чуть не кончилась бунтом. Дело доходило
до грандиозных уличных манифестаций и вмешательства войск, Герцен ходил всюду и очень волновался. Его удивляло
то, что наш общий с ним приятель Г.Н.Вырубов как правоверный позитивист, признающий как догмат, что эра революции уже не должна возвращаться, очень равнодушно относился к этим волнениям.
При нашей личной встрече он сразу взял
тот простой и благожелательный тон, который показывал, что, если он кого признает желательным сотрудником, он не будет его муштровать, накладывать на него свою редакторскую ферулу. Таким он и оставался все
время моей работы в «Отечественных записках» при его жизни
до мучительной болезни, сведшей его в могилу, что случилось, когда я уже жил в Москве.
Неточные совпадения
Так проводили жизнь два обитателя мирного уголка, которые нежданно, как из окошка, выглянули в конце нашей поэмы, выглянули для
того, чтобы отвечать скромно на обвиненье со стороны некоторых горячих патриотов,
до времени покойно занимающихся какой-нибудь философией или приращениями на счет сумм нежно любимого ими отечества, думающих не о
том, чтобы не делать дурного, а о
том, чтобы только не говорили, что они делают дурное.
Но мы стали говорить довольно громко, позабыв, что герой наш, спавший во все
время рассказа его повести, уже проснулся и легко может услышать так часто повторяемую свою фамилию. Он же человек обидчивый и недоволен, если о нем изъясняются неуважительно. Читателю сполагоря, рассердится ли на него Чичиков или нет, но что
до автора,
то он ни в каком случае не должен ссориться с своим героем: еще не мало пути и дороги придется им пройти вдвоем рука в руку; две большие части впереди — это не безделица.
Впрочем, ради дочери прощалось многое отцу, и мир у них держался
до тех пор, покуда не приехали гостить к генералу родственницы, графиня Болдырева и княжна Юзякина: одна — вдова, другая — старая девка, обе фрейлины прежних
времен, обе болтуньи, обе сплетницы, не весьма обворожительные любезностью своей, но, однако же, имевшие значительные связи в Петербурге, и перед которыми генерал немножко даже подличал.
— Это бы еще слава богу, — сказал Плюшкин, — да лих-то, что с
того времени до ста двадцати наберется.
— Благородный молодой человек! — сказал он, с слезами на глазах. — Я все слышал. Экой мерзавец! неблагодарный!.. Принимай их после этого в порядочный дом! Слава Богу, у меня нет дочерей! Но вас наградит
та, для которой вы рискуете жизнью. Будьте уверены в моей скромности
до поры
до времени, — продолжал он. — Я сам был молод и служил в военной службе: знаю, что в эти дела не должно вмешиваться. Прощайте.