Неточные совпадения
О нем я в 80-х
годах написал воспоминания в одном сборнике после многолетнего личного
знакомства и участия его в моем «Однодворце».
Русское общество в тогдашнем Дерпте, все
знакомства, какие имел я в течение пяти
лет, и их влияние на мое развитие. Наши светские
знакомства, театральное любительство, характер светскости, отношение к нам, студентам, русских семейств и все развивавшаяся связь с тем, что происходило внутри страны, в наших столицах.
Русские в Дерпте, вне студенческой сферы, держались, как всегда и везде — скорее разрозненно. И только в последние два
года моего житья несколько семейств из светско-дворянского общества делали у себя приемы и сближались с немецкими"каксами". Об этом я поговорю особо, когда перейду к итогам тех
знакомств и впечатлений, через какие я прошел, как молодой человек, вне университета.
В борьбе двух направлений, какая началась во мне в последние
годы дерптской выучки, будущий писатель и пробудился и наметил свой путь в воздухе русских интересов,
знакомств и интимных испытаний.
Москва конца 50-х
годов (где З-ч знакомил меня со студенческой братией) памятна мне всего больше
знакомствами в ученом и литературном мире.
С этого литературного
знакомства я и начну здесь мои воспоминания о писательском мире Петербурга в 60-х
годах до моего редакторства и во время его, то есть до 1865
года.
Не нужно забывать, что Писемский по переезде своем в Петербург (значит, во второй половине 50-х
годов) стал близок к Тургеневу, который одно время сделал из него своего любимца, чрезвычайно высоко ставил его как талант, водил с ним приятельское
знакомство, кротко выносил его разносы и участвовал даже волей-неволей в его кутежах. Тургенева как художника Писемский понимал очень тонко и определял образно и даже поэтично обаяние его произведений.
Но личного
знакомства с"Современником"так и не вышло вплоть до отъезда моего за границу в 1865
году.
Впоследствии, когда я после смерти А.И.Герцена и
знакомства с ним в Париже (в зиму 1868–1870
года) стал сходиться с Кавелиным, я находил между ними обоими сходство — не по чертам лица, а по всему облику, фигуре, манерам, а главное, голосу и языку истых москвичей и одной и той же почти эпохи.
Тогда я с ним нигде не встречался, и личное наше
знакомство завязалось уже после 1875
года, то есть после моего вторичного возвращения из продолжительного пребывания за границей.
Мое личное
знакомство с Александром Николаевичем продолжалось много
лет; но больше к нему я присматривался в первое время и в Петербурге, где он обыкновенно жил у брата своего (тогда еще контрольного чиновника, а впоследствии министра), и в Москве, куда я попал к нему зимой в маленький домик у"Серебряных"бань, где-то на Яузе, и нашел его в обстановке, которая как нельзя больше подходила к лицу и жизни автора"Банкрута"и"Бедность — не порок".
Наше
знакомство завязалось гораздо позднее, уже за границей, в половине 70-х
годов, и продолжалось до его смерти — о чем я еще буду иметь повод и место поговорить.
И когда сам Вагнер к зиме 1862–1863
года явился в Петербург, где дал несколько концертов под своим дирижерством, причем имел очень шумный успех, наши народники-реалисты, найдя его прекрасным капельмейстером, вовсе не преклонялись перед ним как перед композитором, не искали его
знакомства, не приглашали его к себе.
И к 1863
году, и позднее у него водилось немало
знакомств в Петербурге в разных журналах, разумеется, не в кружке"Современника", а больше в том, что собирался у братьев Достоевских.
В Петербурге в начале 70-х
годов мы возобновили
знакомство, но поводом к тому — для меня по крайней мере — было то, что оставалось еще что-то ему заплатить.
Наше дальнейшее
знакомство относится уже к 70-м
годам. Мы тогда вспоминали про"Старьевщика"и про его дебюты. Он уже получил известность, но все-таки не мог устроить своего материального положения сколько-нибудь прочно.
И по возвращении моем в Петербург в 1871
году я возобновил с ним прежнее
знакомство и попал в его коллеги по работе в"Петербургских ведомостях"Корша; но долго не знал, живя за границей, что именно он ведет у Корша литературное обозрение. Это я узнал от самого Валентина Федоровича, когда сделался в Париже его постоянным корреспондентом и начал писать свои фельетоны"С Итальянского бульвара". Было это уже в зиму 1868–1869
года.
О
знакомстве в зиму 1861–1862
года с Островским и наших дальнейших встречах я уже говорил и ничего особенно выдающегося добавить не имею. А то, что я помню из встреч наших в 70-х
годах, я расскажу в других местах.
Я уже сказал выше, что других знаменитостей того времени, как Некрасова, Гончарова, Салтыкова, я в те
годы, 1863–1865, лично еще не знал, и наше
знакомство пошло уже после возвращения моего в Петербург, к 1871
году.
Когда я дойду до
знакомства моего с Луи Бланом (в Лондоне в 1868
году), я приведу и его мнение о тогдашнем гамском узнике, сделавшемся императором после переворота 2 декабря.
А к следующему сезону он назначил дни — сколько помню, по четвергам, и через три
года в один из них состоялось и мое настоящее
знакомство с А.И.Герценом.
Но все-таки эти сборища у Сарсе были мне полезны для дальнейшего моего
знакомства с Парижем. У него же я познакомился и с человеком, которому судьба не дальше как через три
года готовила роль ни больше ни меньше как диктатора французской республики под конец Франко-прусской войны. А тогда его знали только в кружках молодых литераторов и среди молодежи Латинского квартала. Он был еще безвестный адвокат и ходил в Палату простым репортером от газеты «Temps». Сарсе говорит мне раз...
Я, конечно, согласился. И это был действительно Гамбетта — легендарный герой освободительного движения, что-то вроде французского Гарибальди, тем более что он попал даже в военные министры во время своего турского"сидения". О
знакомстве с Гамбеттой (оно продолжалось до 80-х
годов) я поговорю дальше; а теперь доскажу о моих драматических экскурсиях.
С Рикуром я долго водил
знакомство и, сколько помню, посетил его и после войны и Коммуны. В моем романе"Солидные добродетели"(где впервые в нашей беллетристике является картина Парижа в конце 60-х
годов) у меня есть фигура профессора декламации в таком типе, каким был Рикур. Точно такого преподавателя я потом не встречал нигде: ни во Франции, ни в других странах, ни у нас.
В моих заграничных экскурсиях и долгих стоянках я не переставал быть русским писателем. Лондон сыграл немаловажную роль в моем общем развитии в разных смыслах. Но это вышло ужо в следующем
году. А пока он только заохотил меня к дальнейшему
знакомству с ним.
В зиму 1867^-1868
года расширилось и мое
знакомство с парижской интеллигенцией в разных ее мирах. Парламентская жизнь, литературные новости, музыка (тогда только начавшиеся"популярные"концерты Падлу), опера, оперетка, драматические театры, театральные курсы и опять, как в первую мою зиму, усердное посещение Сорбонны и College de France.
То же, к сожалению, должен сказать и о тех ценных
знакомствах с самыми выдающимися англичанами, какие выпали на мою долю в этот летний лондонский сезон 1868
года.
Личное мое
знакомство с Дюма состоялось позднее, по возвращении моем в Париж. И я о нем расскажу дальше. А теперь кончаю эту главу на поворотном пункте моего заграничного пятилетнего житья — с конца 1865 по конец 1870
года.
Наше предварительное
знакомство было слишком еще незначительно, чтобы сейчас же завязался интимный или, во всяком случае, живой разговор. От Тургенева вообще веяло всегда холодком, но, как я заметил и в 1864
году, он и с незнакомым ему человеком мог быть в своем роде откровенным. Он как бы стоял выше известных щепетильностей и умолчаний.
Тургенев вообще не задавал вам вопросов, и я не помню, чтобы он когда-либо (и впоследствии, при наших встречах) имел обыкновение сколько-нибудь входить в ваши интересы. Может быть, с другими писателями моложе его он иначе вел себя, но из наших сношений (с 1864 по 1882
год) я вынес вот такой именно вывод. Если позднее случалось вызывать в нем разговорчивость, то опять-таки на темы его собственного писательства, его переживаний,
знакомств и встреч, причем он выказывал себя всегда блестящим рассказчиком.
С ним я вошел в более продолжительное
знакомство, когда сам вернулся в Россию в январе 1871
года.
Толпа в Мадриде на более нарядных и бойких улицах не очень резко отличалась от общеевропейской; но в народных кварталах в ней была южная типичность, которую я видел тогда еще впервые, так как
знакомство мое с Италией произошло с лишком
годом позднее, в ноябре 1870
года.
То, что рассказывалось в писательских кружках о претензии Гончарова против Тургенева за присвоенный якобы у него тип"нигилиста", было мне известно, хотя тогда об этом еще ничего не проникало в печать. Но Иван Александрович при личном
знакомстве тогда, то есть
лет восемь после появления"Отцов и детей", не имел в себе ничего странного или анормального. Напротив, весьма спокойный, приятный собеседник, сдержанный, но далеко не сухой, весьма разговорчивый, охотно отвечающий на все, с чем вы к нему обращались.
Долго жизнь не давала мне достаточно досугов, но в начале 80-х
годов, по поводу приезда в Петербург первой драматической труппы и моего близкого
знакомства с молодым польско-русским писателем графом Р-ским, я стал снова заниматься польским языком, брал даже уроки декламации у режиссера труппы и с тех пор уже не переставал читать польских писателей; в разное время брал себе чтецов, когда мне, после потери одного глаза, запрещали читать по вечерам.
То дело, за которое он попал в ссылку в Лифляндскую губернию, случилось позднее. И
года его ссылки, а потом прокурорской службы, совпали с моим новым трехлетним отсутствием из России, и я возобновил наше
знакомство уже в Варшаве. Из ссылки и потом из Риги он ко мне не писал до самого нашего свидания в Варшаве, где я его нашел в должности товарища прокурора.
Мы с ним возобновили старое
знакомство, но мне — увы! — нечего было предложить ему. У меня не было никакой новой пьесы, когда я приехал в январе 1871
года, а та комедия, которую я написал к осеннему сезону, на сцену не попала. Ее не пропустил"Комитет", где самым влиятельным членом был Манн, ставивший свои комедии на Александрийском театре.
Расскажу я о них не в хронологическом порядке моего личного или заочного
знакомства с ними, а по их значению для всей нелегальной России, почему и начинаю с Герцена, хотя сошелся я с ним только в зиму 1869–1870
года в Париже.
Отступая несколько назад, я приведу подробности моего личного
знакомства с М.А.Бакуниным, этим первоначальным насадителем анархизма, в котором он очутился выучеником Прудона, в Париже в конце 40-х
годов.
Как я сейчас сказал, в это время меня не было в России. И в Париже (откуда я уехал после смерти Герцена в январе 1870
года) я не мог еще видеть Лаврова. Дальнейшее наше
знакомство относится к тем
годам Третьей республики, когда Лавров уже занял в Париже как вожак одной из революционных групп видное место после того, как он издавал журналы и сделал всем характером своей пропаганды окончательно невозможным возвращение на родину.
На конгрессах «Мира и свободы» знакомился я и с другими молодыми эмигрантами, сверстниками Жуковского. Одного из них я помнил еще во время студенческих беспорядков в Петербургском университете, тотчас после моего кандидатского экзамена, осенью 1861
года. Это был Н.Утин, игравший и тогда роль вожака, бойкий, речистый, весьма франтоватый студент. С братом его, Евгением, я позднее водил многолетнее
знакомство.
Тем и завершилось мое
знакомство с нелегальным Лондоном, и я точно не знаю, какую роль столица Великобритании играла для русской эмиграции в самые последние
годы, вплоть до нашей революции.
В Ницце
годами водил я
знакомство с А.Л.Эльсницем, уроженцем Москвы, тамошним студентом, который из-за какой-то истории во время волнений скрылся за границу, стал учиться медицине в Швейцарии и Франции, приобрел степень доктора и, уже женатый на русской и отцом семейства, устроился прочно в Ницце, где к нему перешла и практика доктора Якоби.