Неточные совпадения
— Да,
в церкви, с амвона. По
случаю холеры. Увещевал их. «И холера послана вам, братцы, оттого, что вы оброка не платите, пьянствуете. А если вы будете продолжать
так же, то вас будут сечь. Аминь!»
Но, к счастью, не вся же масса студенчества наполняла
таким содержанием свои досуги. Пили много, и больше водку; буянили почти все, кто пил. Водились игрочишки и даже с „подмоченной“ репутацией по части обыгрывания своих партнеров. И общий „дух“
в деле вопросов чести был
так слаб, что я не помню за два года ни одного
случая, чтобы кто-либо из
таких студентов, считавшихся подозрительными по части карт или пользования женщинами
в звании альфонсов, был потребован к товарищескому суду.
Но и
в лучшем
случае, если б я даже и выдержал на магистра и занял место адъюнкта (как тогда называли приват-доцента), я бы впряг себя
в такое дело, к которому у меня не было настоящего призвания,
в чем я и убедился, проделав
в Дерпте
в течение пяти лет целую,
так сказать, эволюциюинтеллектуального и нравственного развития, которую вряд ли бы проделал
в Казани.
Это учреждение (вероятно, оно и до сих пор существует) поддерживало известную нравственную дисциплину; идею его похулить нельзя, но разбирательства всего больше вертелись около"шкандалов", вопросов"сатисфакции"и подчинения"Комману"; я помню, однако, что несколько имен стояло на
так называемом"списке лишенных чести"за неблаговидные поступки, хотя это и не вело к ходатайствам перед начальством — об исключении, даже и
в случаях подозрения
в воровстве или мошеннических проделках.
Суд над ним по делу об убитой француженке дал ему материал для его пьесы"Дело", которая
так долго лежала под спудом
в цензуре. Не мог он и до конца дней своих отрешиться от желания обелять себя при всяком удобном
случае. Сколько помню, и тогда
в номере Hotel de France он сделал на это легкий намек. Но у себя,
в Больё (где он умер), М.М.Ковалевский, его ближайший сосед, слыхал от него не раз протесты против
такой"клеветы".
Кажется, я получил
в Нижнем письмо (но от кого — тоже не помню), где мне представляли это дело как самое подходящее для меня — во всех смыслах. Верно и то, что я рассчитывал получить выкупную ссуду раньше того, как она была мне выдана, соображая, что
такую сумму я, во всяком
случае, должен буду употребить целиком на журнал.
Даже и
в денежном смысле пустился я слишком налегке. Надо было, во всяком
случае, приготовить свой, хотя бы небольшой, капитал. На тысячерублевую выдачу, которую производил мне бывший издатель, трудно было вести дело
так, чтобы сразу поднять его. Приходилось ограничивать расходы средними гонорарами и не отягчать бюджета излишними окладами постоянным сотрудникам.
Мы с ним вели знакомство до отъезда моего за границу. Я бывал у него
в первое время довольно часто, он меня познакомил со своей первой женой, любил приглашать к себе и вести дома беседы со множеством анекдотов и
случаев из личных воспоминаний. К его натуре у меня никогда не лежало сердце; но между нами все-таки установился
такой тон, который воздерживал от всего слишком неприятного.
Клубную жизнь я, хоть и немного, но все-таки имел
случай узнать за тот сезон, который оставался
в Лондоне, — с половины мая до половины августа.
Еще
в первый мой приезд Рольстон водил меня
в уличку одного из самых бедных кварталов Лондона. И по иронии
случая она называлась Golden Lane, то есть золотой переулок. И
таких Голден-Лэнов я
в сезон 1868 года видел десятки
в Ost End'e, где и до сих пор роится та же непокрытая и неизлечимая нищета и заброшенность, несмотря на всевозможные виды благотворительности и обязательное призрение бедных.
Я имел
случай и еще раз убедиться
в том, как он отзывчиво способен был откликнуться на
такое письмо, которое другая бы"знаменитость"оставила без всякого ответа или же ограничилась бы общими местами.
Про эту встречу и дальнейшее знакомство с Гончаровым я имел уже
случай говорить
в печати —
в последний раз и
в публичной беседе на вечере, посвященном его памяти
в Петербурге, и не хотел бы здесь повторяться. Вспомню только то, что тогда было для меня
в этой встрече особенно освежающего и ценного, особенно после потери, какую я пережил
в лице Герцена. Тут судьба, точно нарочно, посылала мне за границей
такое знакомство.
Пришлось бы,
в случае такой остановки, вовремя проглотить мой sauf-conduit, иначе пришлось бы плохо.
У Некрасова он держал себя очень тактично, с соблюдением собственного достоинства,
в общий разговор вставлял, кстати, какой-нибудь анекдотический
случай из своего прошедшего, но никогда не развивал идеи, и человек, не знающий, кто он, с трудом бы принял его за радикала-народника, за публициста, которого цензура считала очень опасным, и тогдашнего руководителя
такого писателя, как Михайловский.
Многие, вероятно, и теперь помнят Аристова
в качестве устроителя всевозможных спектаклей, вечеров, чтений и праздников. Я с ним участвовал
в любительских спектаклях еще
в начале 60-х годов и нашел его все
таким же-с наружностью отставного военного, при длинных усах и с моноклем
в глазу. Никто бы не сказал, что он по происхождению и воспитанию был из духовного звания и, кажется, даже с званием магистра богословия. Где-то он служил и
в торжественных
случаях надевал на шею орденский крест.
Нашел я ее
в небольшой, изящно обставленной квартире, где-то далеко, отрекомендовался ей как друг театра и большой ее почитатель, отсоветовал ей брать для первого появления перед петербургской публикой роль Адриенны Лекуврер, которую она, может, играла (я этого не помню), но, во всяком
случае, не
в ней
так выдвинулась
в «Gymnase»
в каких-нибудь два-три сезона, и после
такой актрисы, как уже тогда покойная Дескле, которую
в Брюсселе открыл все тот же Дюма.
Неточные совпадения
Он мне начальник, и мне ни
в каком
случае не следовало
так говорить с ним.
Автор признается, этому даже рад, находя,
таким образом,
случай поговорить о своем герое; ибо доселе, как читатель видел, ему беспрестанно мешали то Ноздрев, то балы, то дамы, то городские сплетни, то, наконец, тысячи тех мелочей, которые кажутся только тогда мелочами, когда внесены
в книгу, а покамест обращаются
в свете, почитаются за весьма важные дела.
На вопрос, не делатель ли он фальшивых бумажек, он отвечал, что делатель, и при этом
случае рассказал анекдот о необыкновенной ловкости Чичикова: как, узнавши, что
в его доме находилось на два миллиона фальшивых ассигнаций, опечатали дом его и приставили караул, на каждую дверь по два солдата, и как Чичиков переменил их все
в одну ночь,
так что на другой день, когда сняли печати, увидели, что все были ассигнации настоящие.
Но мы стали говорить довольно громко, позабыв, что герой наш, спавший во все время рассказа его повести, уже проснулся и легко может услышать
так часто повторяемую свою фамилию. Он же человек обидчивый и недоволен, если о нем изъясняются неуважительно. Читателю сполагоря, рассердится ли на него Чичиков или нет, но что до автора, то он ни
в каком
случае не должен ссориться с своим героем: еще не мало пути и дороги придется им пройти вдвоем рука
в руку; две большие части впереди — это не безделица.
Самая полнота и средние лета Чичикова много повредят ему: полноты ни
в каком
случае не простят герою, и весьма многие дамы, отворотившись, скажут: «Фи,
такой гадкий!» Увы! все это известно автору, и при всем том он не может взять
в герои добродетельного человека, но… может быть,
в сей же самой повести почуются иные, еще доселе не бранные струны, предстанет несметное богатство русского духа, пройдет муж, одаренный божескими доблестями, или чудная русская девица, какой не сыскать нигде
в мире, со всей дивной красотой женской души, вся из великодушного стремления и самоотвержения.