Неточные совпадения
От женского
пола не видал я никакого порочного влияния даже и
в те годы, когда из отрока вырастал
в юношу.
И во мне, и
в сестре моей, и
в наших приятельницах жило, напротив, всегдашнее ласковое чувство к девчатам, к мальчикам, к молодухам и старухам. Мы ходили
в лес и
поле с ребятами сбирать грибы, ягоды, цветы, не испытывая никакого брезгливо-дворянского чувства.
Я бы его сравнил с
В.
В.Самойловым. И по судьбе, по тону, по разносторонней талантливости, и, кажется, во чисто актерским свойствам и характеру жизни, они — одного
поля; только у Самойлова даровитость была выше сортом.
И разговоров таких у нас никогда не заходило. Не скажу, чтобы и любовные увлечения играли большую роль
в тогдашнем студенчестве, во время моего житья
в Казани. Интриги имел кое-кто; а остальная братия держалась дешевых и довольно нечистоплотных сношений с женщинами. Вообще, сентиментального оттенка
в чувствах к другому
полу замечалось очень мало. О какой-нибудь роковой истории, вроде самоубийства одного или обоих возлюбленных, никогда и ни от кого я не слыхал.
Это первое путешествие на своих (отец выслал за мною тарантас с тройкой), остановки, дорожные встречи, леса и
поля, житье-бытье крестьян разных местностей по целым трем губерниям; а потом старинная усадьба, наши мужики с особым тамбовским говором, соседи, их нравы, долгие рассказы отца, его наблюдательность и юмор — все это залегало
в память и впоследствии сказалось
в том, с чем я выступил уже как писатель, решивший вопрос своего „призвания“.
Ни одной попойки не помню я с женским
полом. Он водился на окраинах города, но
в самом ограниченном количестве, из немок и онемеченных чухонок. Все они были наперечет, и разговоры о них происходили крайне редко.
И меня
в первый раз повезла
в школу Гальванической роты (около Садовой) большая барыня (но с совершенно бытовым тоном), сестра графини Соллогуб, А.М.Веневитинова, на которой когда-то Гоголь мечтал, кажется, жениться. Она ездила туда со своей девочкой, и мы втроем обучали всякий народ обоего
пола.
Поля, лес, быт мужиков, сельскохозяйственные порядки — все это и писателя могло
в известной степени привлекать; но всему помехой было положение владельца, барина,"вотчинника".
Все же, что было
в тогдашней молодежи обоего
пола по части увлечения естествознанием, точной наукой, протестов против метафизики, всяких предрассудков и традиционных верований, что вскоре так талантливо и бурно прорвалось у Писарева, — все это не могло не вызывать моего сочувствия.
Я ему предложил записать свои парижские впечатления, и он выполнил эту работу бойко и занимательно. Русских парижан он разделил на два лагеря:"елисеевцы", то есть баре, селившиеся
в Елисейских
полях, и"латинцы", то есть молодежь и беднота Латинского квартала.
У меня есть повесть"Поддели", написанная мною
в Петербурге
в 1871 году. Там является эпизодическое лицо одного московского холостяка. Наши общие знакомые находили, что
в нем схвачены были характерные черты душевного склада Берга,
в том числе и его культ женского
пола.
Летом и к началу зимы я приготовил к печати две вещи: одну по сценической критике, другую — роман"
В чужом
поле".
До открытия Всемирной выставки на Марсовом
поле,
в апреле, я имел достаточно досуга, чтобы отдаться моему специальному интересу к театру.
На курсах Рикура (где мне приводилось исполнять сцены с его слушательницами) испытал я впервые то, как совместная работа с женским
полом притупляет
в вас (а я был ведь еще молодой человек!) наклонность к ухаживанью, к эротическим замашкам. Все эти девицы, настоящие и поддельные, делались для вас просто «товарками», и не было никакой охоты выказывать им внимание как особам другого
пола. Только бы она хорошо «давала вам реплики» и не сбивала вас с тона неумелой игрой или фальшивой декламацией.
Я должен был приступить к своей роли обозревателя того, что этот всемирный базар вызовет
в парижской жизни. Но я остался жить
в"Латинской стране". Выставка оказалась на том же левом берегу Сены, на Марсовом
поле.
В моем"Квартале школ"я продолжал посещать лекции
в Сорбонне и College de France и жить интересами учащейся молодежи.
До тех пор мне случалось видеть императора только издали, когда он проезжал по бульварам и
в Елисейских
полях, всегда окруженный экипажами,
в которых сидели полицейские агенты, а сзади скакали
в своих светло-голубых мундирах лейб-кирасиры, известные тогда под кличкой"гвардейская сотня".
Всякого сорта соотечественников встречал я на Марсовом
поле, у Корещенко и
в других местах: компанию молодых чиновников министерства финансов и их старосту Григоровича, некоторых профессоров, художников и всего меньше литераторов.
Резкое отличие французских студенческих нравов от русских и немецких — это женский
пол, его преобладающее значение
в парижской студенческой жизни того времени.
С 40-х годов он сделался самым энергичным и блестящим газетчиком и успел уже к годам империи составить себе состояние, жил
в собственных палатах
в Елисейских
полях, где он меня и принимал очень рано утром. К тому времени он женился во второй раз, уже старым человеком, на молоденькой девушке, которая ему, конечно, изменила, из чего вышел процесс. Над ним мелкая сатирическая пресса и тогда же острила, называя его не иначе, как Эмиль великий.
Вряд ли кто-нибудь из них шел так далеко
в своих взглядах, как Милль, который желал, чтобы женщина могла сызнова радикально освободить себя от всякого влияния мужчины и доказать своим самодовлеющим развитием, насколько она по своей духовной природе выше представителей сильного, то есть тиранического,
пола.
Вряд ли и был
в XIX веке другой такой рыцарь (
в смысле преклонения перед женщиной), как Милль. И так трогательно было
в нем видеть сочетание такого убежденного радикализма, направленного против предрассудков сильного
пола, с необычайной скромностью всей его повадки.
Рьяный потребитель всякой музыки найдет
в лондонском"season"нечто вроде"обжорного ряда", но английского во всем этом — только публика, все эти десятки тысяч джентльменов обоего
пола, у которых припасено на эту ярмарку столько-то гиней и фунтов стерлингов.
Уровень музыкального тогдашнего образования лондонцев обоего
пола стоял, конечно, ниже немецкого и русского, вряд ли выше и парижского, но дилетантство,
в виде потребления музыки, громадное.
В салонах светских домов было уже и тогда
в большом ходу пение разных романсов и исполнение мендельсоновских песен без слов, и все это такое, что часто «святых вон выноси»!
Мы с Д-вым фланировали по Парижу
в самый день 15 августа, то есть
в именины императора, смешивались с толпою на Place de la Concorde,
в Tuileries и
в Елисейских
полях вплоть до ночных часов, когда загорелись огни иллюминации.
Из всей молодой эмиграции, попавшей на конгресс, никто не выделялся. Это были или адъютанты Бакунина, поляки и русские, или же отдельные личности, попавшие сюда случайно или
в качестве корреспондентов. Был и женский
пол с порываниями к радикализму или смутному еще тогда"пролетарскому"credo.
Дюма жил
в Елисейских
полях (кажется,
в Avenue Friedland)
в барской квартире, полной художественных вещей. Он был знаток живописи, друг тогдашних даровитейших художников, умел дешево покупать их полотна начерно и с выгодою продавал их. Тогда весь Париж знал и его очень удачный портрет работы Дюбёфа.
На тогдашней выставке
в Елисейских
полях Дюма пригласил меня на завтрак
в летний ресторан"Le Doyen", долго ходил со мною по залам и мастерски характеризовал мне и главные течения, и отдельные новые таланты. С нами ходил и его приятель — кажется, из литераторов, близко стоявших к театру. И тут опять Дюма выказал себя на мою тогдашнюю оценку русского слишком откровенным и самодовольным насчет своих прежних любовных связей.
В Елисейских
полях — трескотня плохих оркестров и дозволенный цинизм песенок и канканных кривляний.
В этих кафе распевали обыкновенно слепые певцы сегедильи, аккомпанируя себе на гитарах и мандолинах. Женский
пол, сидевший
в таких кафе, принадлежал к миру проституции и «котировался» за чудовищную плату
в один реал, то есть
в 25 сантимов. Что это были бы за отвратительные пьяные мегеры у нас, а эти несчастные «muchachas» поражали тем, как они прилично вели себя и какого были приятного вида. И их кавалеры сидели, вместо водки, за каким-нибудь прохладительным или много — стаканом легкого белого вина.
Вообще таких русских, которые сейчас бы кинулись к бывшему издателю «Колокола», почти что не было. Баре из Елисейских
полей не поехали бы к нему на поклон, молодежи было, как я уже говорил, очень мало, эмигрантов — несколько человек, да и то из таких, которые были уже с ним по Женеве, что называется, «
в контрах».
Сохранил он и большую слабость к женскому
полу: вопреки своей внешности, считал себя привлекательным и тогда
в Берлине жил с какой-то немочкой. Любил он и принимать участие
в качестве друга и руководителя во всяком прожиганиужизни по этой части, хотя к кутежу не имел склонности.
Продиктованы были некоторые части"
В путь-дорогу","Земские силы","
В чужом
поле","Жертва вечерняя" — все
в Париже.
Оба они рассмеялись. И это приятельское замечание и тогда меня не особенно покоробило. Я уже из Нижнего вывез такое мнение, что Михайлов, несмотря на свою архинекрасивую внешность, имел репутацию любителя женского
пола и считался автором довольно-таки эротических куплетов на тему о жизни девиц
в веселой слободке на Нижегородской ярмарке.
Неточные совпадения
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто:
пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, //
В иные книги не глядел.
Больной и ласки и веселье // Татьяну трогают; но ей // Не хорошо на новоселье, // Привыкшей к горнице своей. // Под занавескою шелковой // Не спится ей
в постеле новой, // И ранний звон колоколов, // Предтеча утренних трудов, // Ее с постели подымает. // Садится Таня у окна. // Редеет сумрак; но она // Своих
полей не различает: // Пред нею незнакомый двор, // Конюшня, кухня и забор.
Но я плоды моих мечтаний // И гармонических затей // Читаю только старой няне, // Подруге юности моей, // Да после скучного обеда // Ко мне забредшего соседа, // Поймав нежданно за
полу, // Душу трагедией
в углу, // Или (но это кроме шуток), // Тоской и рифмами томим, // Бродя над озером моим, // Пугаю стадо диких уток: // Вняв пенью сладкозвучных строф, // Они слетают с берегов.
И шагом едет
в чистом
поле, //
В мечтанья погрузясь, она; // Душа
в ней долго поневоле // Судьбою Ленского полна; // И мыслит: «Что-то с Ольгой стало? //
В ней сердце долго ли страдало, // Иль скоро слез прошла пора? // И где теперь ее сестра? // И где ж беглец людей и света, // Красавиц модных модный враг, // Где этот пасмурный чудак, // Убийца юного поэта?» // Со временем отчет я вам // Подробно обо всем отдам,
А он не едет; он заране // Писать ко прадедам готов // О скорой встрече; а Татьяне // И дела нет (их
пол таков); // А он упрям, отстать не хочет, // Еще надеется, хлопочет; // Смелей здорового, больной // Княгине слабою рукой // Он пишет страстное посланье. // Хоть толку мало вообще // Он
в письмах видел не вотще; // Но, знать, сердечное страданье // Уже пришло ему невмочь. // Вот вам письмо его точь-в-точь.