Неточные совпадения
Сохранилась у меня
в памяти и его дикция, с каким-то не совсем русским, но, несомненно, барским акцентом.
В обществе он бойко говорил по-французски.
В Нижнем его принимали; но
в Казани —
в тамошнем монде, на вечерах или дневных
приемах, — я его ни
в одном доме не встречал.
Читал больше французские романы, и
одно время довольно усердно Жорж Занда, и доставлял их девицам, моим приятельницам, прибегая к такому невинному
приему: входя
в гостиную, клал томик
в тулью своей треуголки и как только удалялся с барышней
в залу ходить (по тогдашней манере), то сейчас же и вручал запретную книжку.
Читал он интересно, тихим голосом, без ораторских
приемов, свободно, с изящной дикцией, по-московски, хотя и был москвич только по образованию, а родился
в Риге. Как я заметил выше, Бабст едва ли не
один посещал казанские светские гостиные.
Мои жизненные итоги увеличились не
одним только студенчеством
в Казани. Для будущего художника-бытописателя не прошли даром и впечатления житья на вакациях,
в три
приема, зимой и
в два лета.
По химии мой двухлетний rigorosum продолжался целый день,
в два
приема, с глазу на глаз с профессором и без всяких других формальностей. Но из
одного такого испытания можно бы выкроить дюжину казанских студенческих экзаменов. Почти так экзаменуют у нас разве магистрантов.
При мне он приехал"с маменькой"на новое житье уже магистром, человеком под сорок (если не за сорок) лет, с лысой, характерной головой, странного вида и еще болев странных
приемов, и
в особенности жаргона. Его"маменька"открыла у себя
приемы, держала его почти как малолетка, не позволяла даже ему ходить
одному по улицам, а непременно с лакеем, из опасения, что с ним сделается припадок.
Наше тогдашнее сближение произошло
в два
приема в течение моего редакторства: сначала
в его первый приезд
в Петербург вместе с матерью, а потом, когда он гостил у меня
в квартире и пробыл вместо
одной недели целых шесть и больше — с Масленицы до начала мая.
Меня привели к нему два студента-юриста, изучавшие дикцию
в целях приобрести
приемы судебного красноречия. Из них
один и теперь еще мэр
одного из округов Парижа, а другой умер вице-директором
одного из департаментов министерства внутренних дел.
Правда, тогда уже не у
одного меня складывалась оценка Толстого (после"Войны и мира") как великого объективного изобразителя жизни. Хотя он-то и был всегда «эгоцентрист», но мы еще этого тогда недостаточно схватывали, а видели то, что он даже и
в воспроизведении людей несимпатичного ему типа (Наполеона, Сперанского) оставался по
приемам прежде всего художником и сердцеведом.
Целая компания молодежи сидела вокруг самовара вечерком и среди них — Михайлов.
В руках его был экземпляр манифеста об освобождении крестьян. Он жестоко нападал на него, не оставлял живой ни
одной фразы этого документа, написанного велеречиво с
приемами семинарского красноречия и чиновничьего стиля. Особенно доставалось фразе, которую приписывали тогда московскому митрополиту Филарету:"от проходящего до проводящего".
Боборыкину часто приходилось прибегать к
приемам так называемого натурализма, но и тут он не может заслужить упрека
в преступлении границы между правдивым реализмом и порнографией. Сходя
в могилу и оглядываясь на богатое литературное наследие, оставленное им, он не мог бы
в этом отношении упрекнуть себя ни за
одну страницу. Он часто изображал страсти
в их последовательном развитии, но у него нельзя найти столь излюбленного у нас
в последнее время изображения пороков.
Я глядел на его рисующую руку и, казалось, узнавал в ней ту самую железную, мускулистую руку, которая одна только могла
в один прием задушить спящего Кузьму, растерзать хрупкое тело Ольги. Мысль, что я вижу перед собой убийцу, наполняла мою душу непривычным чувством ужаса и страха… не за себя — нет! — а за него, за этого красивого и грациозного великана… вообще за человека…
Пропустим года два… Я не хочу //
В один прием свою закончить повесть. // Читатель знает, что я с ним шучу, // И потому моя спокойна совесть, // Хоть, признаюся, много пропущу // Событий важных, новых и чудесных. // Но час придет, когда, в пределах тесных // Не заключен и не спеша вперед, // Чтоб сократить унылый эпизод, // Я снова обращу вниманье ваше // На те года, потраченные Сашей…
Так, в сравнении с севером, здесь чаще прибегают к телесным наказаниям и бывает, что
в один прием секут по 50 человек, и только на юге уцелел дурной обычай, введенный когда-то каким-то давно уже забытым полковником, а именно — когда вам, свободному человеку, встречается на улице или на берегу группа арестантов, то уже за 50 шагов вы слышите крик надзирателя: «Смир-р-рно!
Неточные совпадения
— Э, полноте, что мне теперь
приемы! Другое бы дело, если бы тут находились свидетели, а то ведь мы
один на
один шепчем. Сами видите, я не с тем к вам пришел, чтобы гнать и ловить вас, как зайца. Признаетесь аль нет —
в эту минуту мне все равно. Про себя-то я и без вас убежден.
«
В этом есть доля истины — слишком много пошлых мелочей вносят они
в жизнь. С меня довольно
одной комнаты. Я — сыт сам собою и не нуждаюсь
в людях,
в приемах,
в болтовне о книгах, театре. И я достаточно много видел всякой бессмыслицы, у меня есть право не обращать внимания на нее. Уеду
в провинцию…»
И мешал грузчик
в красной рубахе; он жил
в памяти неприятным пятном и, как бы сопровождая Самгина, вдруг воплощался то
в одного из матросов парохода, то
в приказчика на пристани пыльной Самары,
в пассажира третьего класса, который, сидя на корме, ел орехи, необыкновенным
приемом раскалывая их: положит орех на коренные зубы, ударит ладонью снизу по челюсти, и — орех расколот.
—
В комендантском, — отвечал казак. — После обеда батюшка наш отправился
в баню, а теперь отдыхает. Ну, ваше благородие, по всему видно, что персона знатная: за обедом скушать изволил двух жареных поросят, а парится так жарко, что и Тарас Курочкин не вытерпел, отдал веник Фомке Бикбаеву да насилу холодной водой откачался. Нечего сказать: все
приемы такие важные… А
в бане, слышно, показывал царские свои знаки на грудях: на
одной двуглавый орел величиною с пятак, а на другой персона его.
Каким образом об этих сношениях было узнано — это известно
одному богу; но кажется, что сам Наполеон разболтал о том князю Куракину во время
одного из своих petits levе́s. [Интимных утренних
приемов (франц.).] И вот
в одно прекрасное утро Глупов был изумлен, узнав, что им управляет не градоначальник, а изменник, и что из губернии едет особенная комиссия ревизовать его измену.