Неточные совпадения
Это не мешало спать
в кибитке — мы ехали без ночевок, и во вторую
ночь с меня спала шапка, и я станции две пролежал с непокрытой головой, что и сказалось под конец моей московской одиссеи.
Те месяцы, которые протекли между выпускным экзаменом и отъездом
в Казань с правом поступить без экзамена, были полным расцветом молодой души. Все возраставшая любовь к сестре, свобода, права взрослого, мечты о студенчестве, приволье деревенского житья, все
в той же Анкудиновке, дружба с умными милыми девушками, с оттенком тайной влюбленности,
ночи в саду, музыка, бесконечные разговоры, где молодость души трепетно изливается и жаждет таких же излияний. Больше это уже не повторилось.
Там я ставил впервые
в Дерпте комедию Островского"Не
в свои сани не садись", где играл Бородкина, и этот памятный тамошним старожилам спектакль начался комическими сценами из шекспировского"Сна
в летнюю
ночь"
в немецком переводе Тика; а мендельсоновскую музыку исполнял за сценой
в четыре руки сам С.Ф. с одним из бывших"рутенистов", впоследствии известным
в Петербурге врачом, Тицнером.
Стояли петербургские белые
ночи, для меня еще до того не виданные. Я много ходил по городу, пристроивая своего Лемана. И замечательно, как и провинциальному студенту Невская"перспектива"быстро приедалась! Петербург внутри города был таким же, как и теперь,
в начале XX века. Что-то такое фатально-петербургское чувствовалось и тогда
в этих безлюдных широких улицах,
в летних запахах,
в белесоватой мгле,
в дребезжании извозчичьих дрожек.
Помню, я первый схватил книжку"Русского вестника", прибежал домой и читал до трех часов
ночи в постели, и потом не мог заснуть до рассвета.
Даже «Искра», игравшая
в Петербурге как бы роль «Колокола», ограничилась юмористическим стихотворением редактора
В.Курочкина, написанным
в размере пушкинских «Египетских
ночей», которые г-жа Толмачева и читала где-то
в Вятке или
в Перми.
И только
в час
ночи возвращается Тургенев и начинает извиняться.
Читали мы целый день — до поздних часов белых
ночей, часов иногда до двух; никуда не ездили за город, и единственное наше удовольствие было ходить на Неву купаться. На улицах стояло такое безлюдье, что мы отправлялись
в домашних костюмах и с собственным купальным бельем под мышкой.
Запасшись планом и кратким гидом, мы
в первый день с раннего утра до поздней
ночи пешком и на империалах омнибусов"вкушали"столицу мира.
Писал я ее под конец моего житья
в Париже. И когда кончил, то пригласил Вырубова и Петунникова, моих сожителей,
в ресторан Пале-Рояля,
в отдельный кабинет, и там до поздних часов
ночи читал им драму. Она им очень понравилась. Но я и тогда не мечтал ставить ее.
Тогда
в газетах сохранялся прекрасный обычай — давать театральные фельетоны только один раз
в неделю. Поэтому критика пьес и игры актеров не превращалась (как это делается теперь)
в репортерские отметки, которые пишут накануне, после генеральной репетиции или
в ту же
ночь,
в редакции, второпях и с одним желанием — поскорее что-нибудь сказать о последней новинке.
Не знаю, как теперь, но тогда, то есть сорок один год назад, встречать по дороге крестьян (и старых, и молодых, и мужчин, и женщин) было очень приятно. Всегда они первые вам кланялись и не просто кивали головой, а с приветствием, глядя по времени дня. Случалось нам возвращаться домой, когда совсем
ночь. Вам попадается группа крестьян, и только что они вас завидят
в темноте, они, не зная, кто вы именно, крикнут вам...
Поживя
в нескольких отельчиках Латинского квартала, уже
в течение одной зимы и позднее я прекрасно ознакомился с тем, как средний студент проводит свой день и что составляет главное"содержание"его жизни. Печать беспечного"прожигания"лежала на этой жизни — с утра до поздних часов
ночи. И эта беспечность поддерживалась тем, что тогда (да и теперь это еще — правило) студенты
в огромном большинстве были обеспеченный народ.
Вы могли изо дня
в день видеть, как студент отправлялся сначала
в cremerie, потом
в пивную, сидел там до завтрака, а между завтраком и обедом опять пил разные напитки, играл на бильярде,
в домино или
в карты, целыми часами сидел у кафе на тротуаре с газетой или
в болтовне с товарищами и женщинами. После обеда он шел на бал к Бюллье, как кратко называли прежнюю"Closerie des Lilas", там танцевал и дурачился, а на
ночь отправлялся с своей"подругой"к себе
в отельчик или к этой подруге.
Рольстон — хоть и очень занятой по своей службе
в Музее — не отказывался даже водить меня по разным трущобам Лондона, куда не совсем безопасно проникать
ночью без полисмена. Он же подыскал мне одного впавшего
в бедность магистра словесности (magistre artium, по английской номенклатуре), который занимался со мною по литературному изучению английского стиля и поправлял мне мой слог, когда я писал мою первую статью на английском языке: «Нигилизм
в России» (The Nihilism in Russia), о которой поговорю ниже.
Нечто вроде клуба собиралось каждую
ночь и
в старинной кофейной, помещавшейся
в здании театра Drury Lane, где тогда шли оперные спектакли,
в разгар сезона. Туда меня свел журналист и рассказывал мне историю этой кофейни, где когда-то засиживались до поздних часов и Кин, и Гаррик, и все знаменитости обоих столетий.
Та же публика наполняла по
ночам тот квартал, где парила и тогда самая бесконтрольная проституция, сортом еще пониже, чем те кокотки, которые
в открытых буфетах Music-hall и
в антракты, и во время спектакля занимались своим промыслом.
Тогда, сорок лет назад, даже
в развале фашинга если вы положили себе с утра бумажку
в десять гульденов (то есть нынешние двадцать крон), то вы могли провести целый день, до поздних часов
ночи, проделав весь цикл венских удовольствий, с обедом, ужином, кофе и разными напитками и прохладительными. Очень сносный обед стоил тогда всего один гульден, а кресло
в Бург-театре — два и maximum три гульдена. И на русские деньги ваш день (вместе с квартирой) обходился, значит, каких-нибудь 6–7 рублей.
Поездка
в Гусеницы — родину Гуса — осталась
в моей памяти как настоящее столпотворение вавилонское по ужасной свалке на станции Пильзен, где пассажиры нашего поезда атаковали буфет с пильзенским пивом. Селение Гусеницы приняло нас к
ночи особенно радушно. И на нескольких транспарантах красовались фразы на русском языке, вроде:"Привет братьям русским".
Ночь стояла лунная и очень свежая, так что я продрог под легким пледом, но крепко заснул к полуночи и рано утром проснулся уже во Франции,
в городе Перпиньяне.
С моими русскими я съездил
в Гамбург,
в дешевом Bummelzug'e (поезде малой скорости), и там мы прожили дня два-три, вкусили всех тогдашних чувственных приманок, но эта поездка повела к размолвке с У. — из-за чего, я уже теперь не припомню, но у нас вышло бурное объяснение, до поздней
ночи. И с тех пор нас судьба развела
в разные стороны, и когда мы встретились с ним (он тогда профессорствовал)
в Москве
в зиму 1877–1878 года, то прежнее приятельство уже не могло восстановиться.
Обедал я где-то за рекой,
в недорогом трактирчике, с Наке и несколькими молодыми людьми из тех, каких Тур называл"господами из правительства", и их беседа произвела на меня жуткое впечатление — так все это было и юно, и пусто, и даже малоопрятно по части врагов. Все время говорили взапуски о местных кокотках и о тех притонах, где эти messieurs du gouvernement проводили свои вечера и
ночи.
Эти денежные разговоры происходили во второй комнате, где Некрасов имел обыкновение
в один из ящиков подзеркальника класть сторублевки, привезенные
ночью из клуба. От таких уединенных бесед я воздерживался с самого приезда, тем более что получил сразу порядочную сумму за вторую половину"Солидных добродетелей".
Редакторская работа поглощала его всего, и он отводил душу, изредка отправляясь
в ресторан,
ночью, поужинать с кем-нибудь из сотрудников после ночной работы.
Этот рассказ был такой трепетный, что мы
в тот же вечер, начав полуврагами, кончили нашу беседу поздней
ночью в дружеском тоне. Актриса и тогда не могла меня привлечь, несмотря на ее наружность, но я сразу распознал хорошего человека, и наше сближение пошло быстро.
А ухаживать надо было. Жуковский оставался весь свой век большим ребенком: пылкий, увлекающийся, податливый во всякое приятельство, способный проспорить целую
ночь, участвовать во всякой сходке и пирушке.
В нем жил гораздо больше артист, чем бунтарь или заговорщик. Он с детства выказывал музыкальное дарование, и из него мог бы выйти замечательный пианист, предайся он серьезнее карьере музыканта.
Неточные совпадения
У
ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна
в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Тоска любви Татьяну гонит, // И
в сад идет она грустить, // И вдруг недвижны очи клонит, // И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло
в устах, // И
в слухе шум, и блеск
в очах… // Настанет
ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, // И соловей во мгле древес // Напевы звучные заводит. // Татьяна
в темноте не спит // И тихо с няней говорит:
Вот время: добрые ленивцы, // Эпикурейцы-мудрецы, // Вы, равнодушные счастливцы, // Вы, школы Левшина птенцы, // Вы, деревенские Приамы, // И вы, чувствительные дамы, // Весна
в деревню вас зовет, // Пора тепла, цветов, работ, // Пора гуляний вдохновенных // И соблазнительных
ночей. //
В поля, друзья! скорей, скорей, //
В каретах, тяжко нагруженных, // На долгих иль на почтовых // Тянитесь из застав градских.
Адриатические волны, // О Брента! нет, увижу вас // И, вдохновенья снова полный, // Услышу ваш волшебный глас! // Он свят для внуков Аполлона; // По гордой лире Альбиона // Он мне знаком, он мне родной. //
Ночей Италии златой // Я негой наслажусь на воле // С венецианкою младой, // То говорливой, то немой, // Плывя
в таинственной гондоле; // С ней обретут уста мои // Язык Петрарки и любви.
Сомненья нет: увы! Евгений //
В Татьяну, как дитя, влюблен; //
В тоске любовных помышлений // И день и
ночь проводит он. // Ума не внемля строгим пеням, // К ее крыльцу, стеклянным сеням // Он подъезжает каждый день; // За ней он гонится, как тень; // Он счастлив, если ей накинет // Боа пушистый на плечо, // Или коснется горячо // Ее руки, или раздвинет // Пред нею пестрый полк ливрей, // Или платок подымет ей.