Неточные совпадения
Читал я эту эпопею вслух
в классе, по
мере того как писал. Все слушали с интересом,
в том числе и учитель.
Крепостников из нас не вышло, по крайней
мере очень многих из нас; прямо развращающих влияний не вынесли мы ни из гимназии, ни из домашней обстановки, даже не приобрели замашек тщеславия и суетности более, чем бы это случилось
в настоящее время.
Распады брачных уз случались редко,
в виде «разъезда»; о разводах я не помню, но, наверное, они были все наперечет; зверств и истязаний не водилось, по крайней
мере в городе.
Самый путь — около четырехсот верст на перекладных — был большой радостью! Станции, тройки, уханье ямщика, еда
в почтовых гостиницах
в Вязниках и Владимире, дорожные встречи и все возраставшее волнение, по
мере того как мы близились к Москве.
Не помню, чтобы водился тогда
в Казани хоть один профессиональный писатель, даже из маленьких.
В Нижнем как-никак все-таки служил Авдеев; Мельников уже начинал свою карьеру беллетриста
в „Москвитянине“.
В Казани не было даже и местного поэтика. По крайней
мере в тогдашнем монде мне не приводилось встретить ни единого.
Нельзя сказать, чтобы тогдашняя барщина (по крайней
мере у отца) подъедала хозяйство самих крестьян. Она усиливалась
в рабочую пору, но если выгоняли на работу лишний раз против положения (то есть против трех-четырех дней
в неделю), то давались потом льготные дни или устраивали угощение, род „помочи“.
Так, по крайней
мере, говорили и
в городе и
в гимназии.
Дуэлирование (сохранившееся, как я слышу, и поднесь, по крайней
мере у немцев) описано
в моем романе.
Не знаю, имел ли он когда-либо определенное намерение занять
в России кафедру истории, древней или новой; по крайней
мере, он ничего не делал, чтобы этого добиться.
Дед мой
в Нижнем, еще бодрый старик за восемьдесят лет, ревниво и зорко следил за всем, что делалось по крестьянскому вопросу, разумеется не мирился с такими крутыми, на его аршин,
мерами, но не позволял себе вслух никаких резких выходок.
Замысел"Однодворца", написанного
в усадьбе отца, был уже совсем свой, нисколько не навеянный ни впечатлениями сцены, ни мотивами тогдашней беллетристики, по крайней
мере никаким определенным произведением.
Вообще, я уже и тогда должен был помириться с тем фактом, что нравы пишущей братии по этой части весьма и весьма небезупречны. Таких алкоголиков — и запойных, и простых, — как
в ту"эпоху реформ", уже не бывало позднее среди литераторов, по крайней
мере такого"букета", если его составить из Мея, Кроля, Григорьева и Якушкина, знаменитого"ходебщика", позднее моего сотрудника.
Петербург жил (
в сезон 1861–1862 года) на тогдашнюю
меру очень бойко.
Почему
в шести? Потому, что на каждый период: гимназия — Казань — Дерпт — надо было дать по крайней
мере около двадцати печатных листов.
Не могу сказать, чтобы меня не замечали и не давали мне ходу. Но заниматься мною особенно было некому, и у меня
в характере нашлось слишком много если не гордости или чрезмерного самолюбия, то просто чувства
меры и такта, чтобы являться как бы"клиентом"какой-нибудь знаменитости, добиваться ее покровительства или читать ей свои вещи, чтобы получать от нее выгодные для себя советы и замечания.
В 1873 году скончался мой отец. От него я получил
в наследство имение, которое — опять по вине"Библиотеки" — продал. По крайней
мере две трети этого наследства пошли на уплату долгов, а остальное я по годам выплачивал вплоть до 1886 года, когда наконец у меня не осталось ни единой копейки долгу, и с тех пор я не делал его ни на полушку.
Сенатора Цеэ я не встречал целые десятки лет и вдруг как-то, уже
в начале XX века, столкнулся с ним у знакомых. Он сейчас же узнал меня, наговорил мне разных любезностей и поразил своей свежестью. А он был по меньшей
мере старше меня на пятнадцать — восемнадцать лет.
Толстой тогда
в Петербурге не жил; кажется, совсем и не наезжал туда; по крайней
мере, с 1861 по 1865 год не привелось нигде там с ним встретиться.
"Некуда"сыграло почти такую же роль
в судьбе"Библиотеки", как фельетон Камня Виногорова (П.И.Вейнберга) о г-же Толмачевой
в судьбе его журнала «Век», но с той разницей, что впечатление от романа накапливалось целый год и, весьма вероятно, повлияло уже на подписку 1865 года. Всего же больше повредило оно мне лично, не только как редактору, но и как писателю вообще, что продолжалось очень долго, по крайней
мере до наступления 70-х годов.
Беспримерным эпизодом
в истории русской журналистики, по крайней
мере я лично ничего подобного никогда не слыхал.
В Петербурге
в начале 70-х годов мы возобновили знакомство, но поводом к тому — для меня по крайней
мере — было то, что оставалось еще что-то ему заплатить.
И стал он похаживать
в редакцию, предлагал статьи, очень туго их писал, брал, разумеется, авансы, выпивал, где и когда только мог, но
в совершенно безобразном виде я его (по крайней
мере у нас) не видал.
Вообще же я не скажу, чтобы тогдашний Иван Сергеевич мне особенно полюбился. Впоследствии он стал
в своем обхождении и тоне гораздо проще. Отсутствие этой простоты всего больше мешало поговорить с ним"по душе". А я тогда очень и очень хотел бы побеседовать с ним, если не как равный с равным, то по крайней
мере как молодой беллетрист и журналист с таким старым и заслуженным собратом, как он.
Некрасов был еще
в полном расцвете своего таланта, так же как и Салтыков, который тогда только и начал давать
меру своего сатирического дарования и беспощадного обличения тогдашней русской жизни.
Прессу все еще держали
в наморднике, с системой предостережений и фискальных
мер; но все-таки либеральный «дух» давал себя чувствовать. Новые газеты нарождались. Уже Рошфор готовился к своей беспощадной кампании против бонапартизма.
В Латинском квартале появлялись брошюры «бунтарского» оттенка.
В школе старика Рикура я слышал самую высшую"читку"(как у нас говорят актеры) и знакомился по его интересным, живым рассказам со всей историей парижских театров, по меньшей
мере с эпохи июльской революции, то есть за целых тридцать пять лет.
А кутить за городом,
в Ричмонде и других местах, объедаться и напиваться на бесконечных обедах
в воскресенье — это можно! И я помню, как на таком загородном пикнике (куда я был приглашен) за столом сидели три часа, подавали, между прочим, до шести рыб и по крайней
мере до двенадцати сортов разных вин!
Я вспомнил тогда, что один из моих собратов (и когда-то сотрудников), поэт Н.
В.Берг, когда-то хорошо был знаком с историей отношений Тургенева к Виардо, теперь только отошедшей
в царство теней (я пишу это
в начале мая 1910 года), и он был того мнения, что, по крайней
мере тогда (то есть
в конце 40-х годов), вряд ли было между ними что-нибудь серьезное, но другой его бывший приятель Некрасов был
в ту же эпоху свидетелем припадков любовной горести Тургенева, которые прямо показывали, что тут была не одна"платоническая"любовь.
Разве это нельзя сказать
в такой же
мере и про"поэта-солнце" —
В.Гюго?
Возможность дальнейшего сближения с Герценом наполняла
в крупной
мере тот пробел, который я чувствовал
в Париже теперь сильнее, чем два года назад: скудость русского общества.
Писателя или ученого с большой известностью — решительно ни одного; так что приезд Герцена получал значение целого события для тех, кто связывал с его именем весь его «удельный вес» —
в смысле таланта, влияния, роли, сыгранной им, как первого глашатая свободной русской мысли. Тургенев изредка наезжал
в Париж за эти два года, по крайней
мере в моей памяти остался визит к нему
в отель улицы Лафитт.
Как это часто бывает,
в Герцене человек, быть может,
в некоторых смыслах стоял не на одной высоте с талантом, умом и идеями. Ведь то же можно сказать о таком его современнике, как Виктор Гюго и
в полной
мере о Тургеневе. И
в эти последние месяцы его жизни у него не было и никакой подходящей среды, того «ambiente», как говорят итальянцы, которая выставляла бы его, как фигуру во весь рост, ставила его
в полное, яркое освещение.
Если
в наших тогдашних разговорах он очень мало касался известных русских писателей, то и об эмиграции он не распространялся. Он уже имел случай
в печати охарактеризовать ее отрицательные качества; с тех пор он, по крайней
мере в Париже, не поддерживал деятельных революционных связей, но следил за всем, что происходило освободительного среди молодежи.
Один
в этом списке Л.Н.Толстой кончил дни свои на родине и никогда не покидал ее как изгнанник. Но разве он также не был"нелегальным"человеком
в полной
мере? И если его не судили и не сослали без суда, то потому только, что власть боялась его популярности и прямо не преследовала его, но все-таки он умер официально отлученным от государственно-полицейской православной церкви.
Кажется, первые годы после переезда Герцена на континент вряд ли осталась
в Лондоне какая-нибудь политическая приманка; по крайней
мере ни
в 1867 году, ни
в 1868 году (я жил тогда целый сезон
в Лондоне) никто мне не говорил о русских эмигрантах; а я познакомился с одним отставным моряком, агентом нашего пароходного общества, очень общительным и образованным холостяком, и он никогда не сообщал мне ни о каком эмигранте, с которым стоило бы познакомиться.
Неточные совпадения
Быть можно дельным человеком // И думать о красе ногтей: // К чему бесплодно спорить с веком? // Обычай деспот меж людей. // Второй Чадаев, мой Евгений, // Боясь ревнивых осуждений, //
В своей одежде был педант // И то, что мы назвали франт. // Он три часа по крайней
мере // Пред зеркалами проводил // И из уборной выходил // Подобный ветреной Венере, // Когда, надев мужской наряд, // Богиня едет
в маскарад.
Он был любим… по крайней
мере // Так думал он, и был счастлив. // Стократ блажен, кто предан вере, // Кто, хладный ум угомонив, // Покоится
в сердечной неге, // Как пьяный путник на ночлеге, // Или, нежней, как мотылек, //
В весенний впившийся цветок; // Но жалок тот, кто всё предвидит, // Чья не кружится голова, // Кто все движенья, все слова //
В их переводе ненавидит, // Чье сердце опыт остудил // И забываться запретил!
Конечно, вы не раз видали // Уездной барышни альбом, // Что все подружки измарали // С конца, с начала и кругом. // Сюда, назло правописанью, // Стихи без
меры, по преданью, //
В знак дружбы верной внесены, // Уменьшены, продолжены. // На первом листике встречаешь // Qu’écrirez-vous sur ces tablettes; // И подпись: t. á. v. Annette; // А на последнем прочитаешь: // «Кто любит более тебя, // Пусть пишет далее меня».
Запустить так имение, которое могло бы приносить по малой
мере пятьдесят тысяч годового доходу!» И, не будучи
в силах удержать справедливого негодования, повторял он: «Решительно скотина!» Не раз посреди таких прогулок приходило ему на мысль сделаться когда-нибудь самому, — то есть, разумеется, не теперь, но после, когда обделается главное дело и будут средства
в руках, — сделаться самому мирным владельцем подобного поместья.
Вместо вопросов: «Почем, батюшка, продали
меру овса? как воспользовались вчерашней порошей?» — говорили: «А что пишут
в газетах, не выпустили ли опять Наполеона из острова?» Купцы этого сильно опасались, ибо совершенно верили предсказанию одного пророка, уже три года сидевшего
в остроге; пророк пришел неизвестно откуда
в лаптях и нагольном тулупе, страшно отзывавшемся тухлой рыбой, и возвестил, что Наполеон есть антихрист и держится на каменной цепи, за шестью стенами и семью морями, но после разорвет цепь и овладеет всем миром.