Его автор может (рядом и с Герценом) служить крупнейшим примером русского западника, который с юных лет стремился
в Европу, там долго учился, там много писал в самый решающий период его творчества, там остался на весь конец своей жизни не как эмигрант, не по политическим причинам, а по чисто личным мотивам.
Неточные совпадения
И оперетка заставила всю
Европу и Америку устремляться
в Париж — смотреть"Орфея
в аду"и все другие вещи, вышедшие из-под пера та-кого трио, как Мельяк, Галеви и Оффенбах.
Тогда стояли годы самого высшего подъема Бонапартова режима и его престижа на всю
Европу. И
в Трувиле — на обширном пляже — мы нашли все элементы тогдашнего парижского придворно-вивёрского"монда". Трувиль был тогда самое модное морское купанье.
То, что он говорил, было симпатично, но тон его мне не понравился.
В нем слишком чувствовалась экс-знаменитость, глухо раздраженная тем, что года идут, ненавистный Бонапарт заставляет плясать по своей дудке всю
Европу, а он, Ледрю, должен глохнуть
в безвестной, тусклой жизни эмигранта, никому не опасного и даже во Франции уже наполовину забытого.
Как только будет можно, отправлюсь — только не
в Европу, избави боже! — поеду в Америку, в Аравию, в Индию, — авось где-нибудь умру на дороге!
Наутро опять жизнь, опять волнения, мечты! Он любит вообразить себя иногда каким-нибудь непобедимым полководцем, перед которым не только Наполеон, но и Еруслан Лазаревич ничего не значит; выдумает войну и причину ее: у него хлынут, например, народы из Африки
в Европу, или устроит он новые крестовые походы и воюет, решает участь народов, разоряет города, щадит, казнит, оказывает подвиги добра и великодушия.
Я хочу
в Европу съездить, Алеша, отсюда и поеду; и ведь я знаю, что поеду лишь на кладбище, но на самое, на самое дорогое кладбище, вот что!
Неточные совпадения
Ему грезилось
в болезни, будто весь мир осужден
в жертву какой-то страшной, неслыханной и невиданной моровой язве, идущей из глубины Азии на
Европу.
Я два раза был за границей, после нашей премудрости, смиренно сидел на студенческих скамьях
в Бонне,
в Иене,
в Эрлангене, потом выучил
Европу, как свое имение.
— Да… да… — говорил Обломов, беспокойно следя за каждым словом Штольца, — помню, что я, точно… кажется… Как же, — сказал он, вдруг вспомнив прошлое, — ведь мы, Андрей, сбирались сначала изъездить вдоль и поперек
Европу, исходить Швейцарию пешком, обжечь ноги на Везувии, спуститься
в Геркулан. С ума чуть не сошли! Сколько глупостей!..
На нем был халат из персидской материи, настоящий восточный халат, без малейшего намека на
Европу, без кистей, без бархата, без талии, весьма поместительный, так что и Обломов мог дважды завернуться
в него.
— Будучи несколько, — впрочем, весьма немного, — начитан и зная
Европу, я нахожу, что
в лице интеллигенции своей Россия создала нечто совершенно исключительное и огромной ценности. Наши земские врачи, статистики, сельские учителя, писатели и вообще духовного дела люди — сокровище необыкновенное…