Неточные совпадения
На меня же,
в двух последних классах, возлагалась почти исключительно обязанность читать вслух отрывки из поэтических произведений и даже прозу, например из «Мертвых
душ». Всего чаще читались стихотворения и главы из поэм Лермонтова.
Подрастая, каждый из нас останавливался на праве помещика владеть
душой и телом крепостных. Протестов против такого порядка вещей мы не слыхали от взрослых, а недовольство и мечты о «вольной» замечали всего больше среди дворовых. Но, повторяю, отношение к крестьянству как к особому сословию и к деревенской жизни вынесли мы отнюдь не презирающее или унизительно-жалостливое, а почтительное и заинтересованное
в самом лучшемсмысле.
Нас рано стали возить
в театр. Тогда все почти дома
в городе были абонированы.
В театре зимой сидели
в шубах и салопах, дамы
в капорах. Впечатления сцены
в том, кому суждено быть писателем, — самые трепетные и сложные. Они влекут к тому, что впоследствии развернется перед тобою как бесконечная область творчества; они обогащают
душу мальчика все новыми и новыми эмоциями. Для болезненно-нервных детей это вредно; но для более нормальных это — великое бродило развития.
Тогдашний режим поддерживал, конечно, низкую социальную нравственность; но
в том, что составляло семейную мораль и мораль общежития, я, если не кривить
душою, не помню ничего глубоко испорченного, цинического или бездушного.
В моей тетке (со стороны матери) я находил всегда чуткую
душу, необычайно добрую, развитую, начитанную, с трогательной любовью к своей больной сестре, моей матери, и к брату Николаю, особенно с той минуты, как он был сослан
в Сибирь по делу Петрашевского.
Те месяцы, которые протекли между выпускным экзаменом и отъездом
в Казань с правом поступить без экзамена, были полным расцветом молодой
души. Все возраставшая любовь к сестре, свобода, права взрослого, мечты о студенчестве, приволье деревенского житья, все
в той же Анкудиновке, дружба с умными милыми девушками, с оттенком тайной влюбленности, ночи
в саду, музыка, бесконечные разговоры, где молодость
души трепетно изливается и жаждет таких же излияний. Больше это уже не повторилось.
Все это также послужило писателю. Он не сделался тенденциозным народником, но сохранил до старости неизменную связь с народом и убежден
в том, что его быт,
душа, общежительные формы достойны художнического изображения.
Но с Лебедевым мы, хотя и земляки, видались только
в аудиториях, а особенного приятельства не водили. Потребность более серьезного образования, на подкладке некоторой даже экзальтированной преданности идее точного знания, запала
в мою если не
душу, то голову спонтанно,говоря философским жаргоном. И я резко переменил весь свой habitus, все привычки, сделался почти домоседом и стал вести дневник с записями всего, что входило
в мою умственную жизнь.
Воспоминания о Гоголе были темой моих первых разговоров с графиней. Она задолго до его смерти была близка с ним, состояла с ним
в переписке и много нам рассказывала из разных полос жизни автора"Мертвых
душ".
Трудно мне было и тогда представить себе, что этот московский обыватель с натурой и пошибом Собакевича состоял когда-то
душою общества
в том кружке, где Герцен провел годы"Былого и дум". И его шекспиромания казалась мне совершенно неподходящей ко всему его бытовому habitus. И то сказать: по тогдашней же прибаутке, он более"перепер", чем"перевел"великого"Вилли".
Сила, ум, цепкая наблюдательность, своеобразная форма, беспощадный реализм всего миропонимания; а рядом с этим склонность к обличениютого, что ему было не по
душе в новом строе общества и литературы, грубоватость приемов, чувственность, чисто русские слабости и пороки — малодушие, себе на уме, приобретательская жилка.
Конечно, если б Некрасов познакомился предварительно со всем содержанием романа, вряд ли бы он попросил Салтыкова поехать к Писемскому позондировать почву; но это прямо показывает, что тогда и для «Современника» автор «Тысячи
душ», «Горькой судьбины», рассказов из крестьянского быта не был еще реакционером, которого нельзя держать
в сотрудниках. К нему заслали, и заслали кого? Самого Михаила Евграфовича, тогда уже временно — между двумя вице-губернаторствами — состоявшего
в редакции «Современника».
И он же был жертвой своих чувственных инстинктов,
в нем же засели разные виды бытовой жизнебоязненности, грубоватый и чересчур развитой пессимизм, недостаток высших гражданских идеалов, огромный недочет по части более тонких свойств
души.
Имение Обуховка (более трехсот
душ), отошедшее на волю по завещанию моего деда, было ему пожаловано (тогда еще только
в количестве ста с чем-то
душ) при воцарении императора Павла как"гатчинскому"офицеру, сейчас же переведенному
в Преображенский полк.
Крестьяне жили неплохо, хотя и на постоянной барщине. При мне справлялись свадьбы, стоившие всегда не меньше ста и полутораста рублей на угощенье. По завещанию деда они получили, кроме усадебной земли, по три десятины на
душу, что
в том крае считалось высшим наделом.
С первых ее слов, когда она начала репетировать (а играла она
в полную игру), ее задушевный голос и какая-то прозрачная искренность тона показали мне, как она подходит к лицу героини драмы и какая вообще эта натура для исполнения не условной театральной «ingenue», а настоящей девической «наивности», то есть чистоты и правды той юной
души, которая окажется способной проявить и всю гамму тяжелых переживаний, всю трепетность тех нравственных запросов, какие трагически доводят ее до ухода из жизни.
Голос этой девушки — мягкий, вибрирующий, с довольно большим регистром — звучал вплоть до низких нот медиума, прямо хватал за сердце даже и не
в сильных сценах; а когда началась драма и
душа"ребенка"омрачилась налетевшей на нее бурей — я забыл совсем, что я автор и что мне надо"следить"за игрой моей будущей исполнительницы. Я жил с Верочкой и
в последнем акте был растроган, как никогда перед тем не приводилось
в театральной зале.
И обаяние искренности и правды было таково, что все это решительно забывалось и царила
душа молодого существа, ее поэзия, ее страдания — то, что так трогательно и местами сильно прорывалось
в звуках девического голоса,
в слезах и возгласах.
Представили меня и старику Сушкову, дяде графини Ростопчиной, написавшему когда-то какую-то пьесу с заглавием вроде"Волшебный какаду". От него пахнуло на меня миром"Горя от ума". Но я отвел
душу в беседе с М.С.Щепкиным, который мне как автору никаких замечаний не делал, а больше говорил о таланте Позняковой и, узнав, что ту же роль
в Петербурге будет играть Снеткова, рассказал мне, как он ей давал советы насчет одной ее роли, кажется,
в переводной польской комедийке"Прежде маменька".
Сначала он ужасно пугал актрис, и одна из немок, игравших с ним
в Петербурге, чуть не выскочила из кровати, когда он начал
душить ее.
И все-таки она больше поражала, восхищала, действовала на нервы, чем захватывала вас порывом чувства, или задушевностью, или слезами, то есть теми сторонами женственности,
в каких проявляется очарование женской
души. Все это, например, она могла бы показать
в одной из своих любимых ролей —
в шиллеровской Марии Стюарт. Но она не трогала вас глубоко; и
в предсмертной сцене не одного, меня неприятно кольнуло то, что она, отправляясь на эшафот, посылала поцелуи распятию.
Стасов оказывался толстовцем если не
в отрицании искусства, то
в отстаивании морального его значения и
в нападках на все, что ему было не по
душе в западном искусстве,
в том числе и на оперы Вагнера.
Ей это предложение не могло не прийтись по
душе; но она увидала
в нем слишком большую жертву для меня как писателя, который вместо столичной жизни обрек бы себя на житье
в провинции. Если б она предвидела, что принесет мне издательство"Библиотеки для чтения", она, разумеется, не стала бы меня отговаривать.
Вообще же я не скажу, чтобы тогдашний Иван Сергеевич мне особенно полюбился. Впоследствии он стал
в своем обхождении и тоне гораздо проще. Отсутствие этой простоты всего больше мешало поговорить с ним"по
душе". А я тогда очень и очень хотел бы побеседовать с ним, если не как равный с равным, то по крайней мере как молодой беллетрист и журналист с таким старым и заслуженным собратом, как он.
А тут вот,
в самых крутых обстоятельствах, нашлась добрая
душа, которая сама предложила мне, правда очень. скромную, сумму. Но я решил жить на самые малые деньги, и всего несколько месяцев, так чтобы к весне вернуться домой, для окончательной ликвидации моего издательского дела.
Он много говорил тогда о своем друге Годефруа Кавеньяке, брате временного диктатора, которого он считал одним из величайших граждан своей родины. И
в его тоне слышны были еще ноты раздражения. Старые счеты с своими сверстниками, врагами или лжедрузьями, еще не улеглись
в его
душе.
Они вместе покучивали, и когда я, зайдя раз
в коттедж, где жил Фехтер, не застал его дома, то его кухарка-француженка, обрадовавшись тому, что я из Парижа и ей есть с кем отвести
душу, по-французски стала мне с сокрушением рассказывать, что"Monsieur"совсем бросил"Madame"и"Madame"с дочерью (уже взрослой девицей) уехали во Францию, a"Monsieur"связался с актрисой,"толстой, рыжей англичанкой", с которой он играл
в пьесе"de се Dikkenc", как она произносила имя Диккенса, и что от этого"Dikkenc"пошло все зло, что он совратил"Monsieur", а сам он кутила и даже пьяница, как она бесцеремонно честила его.
За каких-нибудь три месяца
в моей
душе перебывало множество всяких впечатлений, идей, итогов, обобщений, проблем и дилемм, вызывающих тот или иной ответ.
Актер Фюрст, создатель театра
в Пратере, был
в ту пору еще свежий мужчина, с простонародной внешностью бюргера из мужиков, кажется, с одним вставным фарфоровым глазом, плотный, тяжелый, довольно однообразный, но владеющий
душой своей публики и
в диалоге, и
в том, как он пел куплеты и песенки
в тирольском вкусе.
В нем давал себя знать австрийский народный кряж, с теми бытовыми штрихами, какие дает венская жизнь мелкого бюргерства, особенно
в демократических кварталах города.
А
в Герцене я видел вовсе не представителя поколения"отцов", а старшего собрата, с такой живостью и прямотой всех проявлений его ума,
души, юмора, какая является только
в беседе с близким единомышленником, хотя у меня с ним до того и не было никакой особенной связи.
Тургенев был, пожалуй,
в общем тоньше его образован, имел более разностороннюю словесную эрудицию и по древней литературе, и по новой, но он
в разговорах с вами оставался первее всего умным собеседником, редко во что клал
душу, на много вопросов и совсем как бы не желал откликаться.
Я им переделал эту докладную записку и написал текст по-немецки с русским переводом. И когда мы
в другой раз разговорились с Алимпием"по
душе", он мне много рассказывал про Москву, про писателя П.И.Мельникова, который хотел его"привесть"и представить по начальству, про то, как он возил Меттерниху бочонок с золотом за то, чтобы тот представил их дело
в благоприятном свете императору, тому, что отказался от престола
в революцию 1848 года.
Между нами и
в Вене и
в Париже ничего не было, никакого даже невинного флёрта. Она как женщина мне не нравилась, и
в ее характере и складе ума было что-то, что не отвечало на мою потребность
в некотором лиризме,
в нежности,
в тех проявлениях женской
души, которые мы находим
в славянских женщинах.
Правда, я мало бывал
в парижских семейных домах, но знавал и артисток и тех девиц, с которыми ходил на курсы декламации. А
в Латинском квартале,
в театрах, на балах,
в студенческих кафе и ресторанах бывал окружен молодыми женщинами, очень доступными, часто хорошенькими и, главное, забавными. Но я боялся, как огня, того, что французы зовут"collage", легкой связи, и ушел от нее
в целых четыре парижских сезона оттого, вероятно, что все эти легкие девицы ничего не говорили моей
душе.
Редакторская работа поглощала его всего, и он отводил
душу, изредка отправляясь
в ресторан, ночью, поужинать с кем-нибудь из сотрудников после ночной работы.
Тогда я с ним встречался
в интеллигентных кружках Москвы. Скажу откровенно: он мне казался таким же неуравновешенным
в своей психике; на кого-то и на что-то он сильнейшим образом нападал, —
в этот раз уже не на Герцена, но с такими же приемами разноса и обличения. Говорили мне
в Ницце, что виновницей его возвращения на родину была жена, русская барыня, которая стала нестерпимо тосковать по России, где ее муж и нашел себе дело по
душе, но где он оставался все таким же вечным протестантом и обличителем.