Неточные совпадения
Инспектор был из наших же учителей, духовного звания, как и директор; учил нас
в первых двух классах латыни очень умело, хоть и по-семинарски; но, попав
в инспекторы, сделался для нас «притчей во языцех», смешной фигурой полицейского, с наслаждением ловившего мальчуганов, возглашая при этом: «Стань столбом!» или: «Дик
видом».
Каким образом, спрошу я, могли народиться те носители новых идей и стремлений, какие изображались Герценом, Тургеневым и их сверстниками
в 40-х годах, если бы во всем тогдашнем культурном слое уже не имелось налицо элементов такого движения? Русская передовая беллетристика торопилась выбирать таких носителей идей; но она упускала из
виду многое, что уже давно сложилось
в характерные стороны тогдашней жизни, весьма и весьма достойные творческого воспроизведения.
Нравственность надо различать. Есть известные
виды социального зла, которые вошли
в учреждения страны или сделались закоренелыми привычками и традициями. Такая безнравственность все равно что рабство древних, которое такой возвышенный мыслитель, как Платон, возводил, однако,
в краеугольный камень общественного здания.
Он кончил очень некрасной долей, растратив весь свой наследственный достаток. На его примере я тогда еще отроком, по пятнадцатому году, понимал, что у нас трудненько жилось всем, кто шел по своему собственному пути, позволял себе ходить
в полушубке вместо барской шубы и открывать у себя
в деревне школу, когда никто еще детей не учил грамоте, и хлопотать о лишних заработках своих крестьян, выдумывая для них новые
виды кустарного промысла.
То, что Ломброзо установил
в душевной жизни масс под
видом мизонеизма, то есть страха новизны, держалось еще
в тогдашнем сословном обществе, да и теперь еще держит
в своих когтях массу, которая сторонится от смелых идей, требующих настоящей общественной ломки.
От дяди я уже слыхал рассказы о том, как там кормят, а также и про Печкинскую кофейню, куда я
в тот приезд не попал и не знаю, существовала ли она
в своем первоначальном
виде в ту зиму 1852–1853 года.
Кавалерова и тогда уже считалась старухой не на одной сцене, а и
в жизни; по
виду и тону
в своих бытовых ролях свах и тому подобного люда напоминала наших дворовых и мещанок, какие хаживали к нашей дворне. Тон у ней был удивительно правдивый и типичный. Тактеперь уже разучаются играть комические лица. Пропала наивность, непосредственность; гораздо больше подделки и условности, которые мешают художественной цельности лица.
Попадая
в наш собор, особенно
в его крипту, где лежат останки удельных князей нижегородских, я еще мальчиком читал их имена на могильных плитах, и воображение рисовало какие-то образы. Спрашивалось, бывало, у самого себя: а каков он был
видом, вот этот князь, по прозвищу «Брюхатый», или вон тот, прозванный «Тугой лук»?
Припомню и то, что начальство, то есть инспекция, и тут заявило себя
в должном
виде.
Это считалось непростительным, даже и
в пьяном
виде.
Но тогда не было
в обычае, как я уже заметил, вызывать
в обществе особый
вид благотворительности, обращенной на учащихся. Не знали мы, студенты, того взгляда, что общество как будто обязано нас поддерживать. Это показалось бы нам прямо унизительным, а теперь это норма, нечто освященное традицией.
При мне он приехал"с маменькой"на новое житье уже магистром, человеком под сорок (если не за сорок) лет, с лысой, характерной головой, странного
вида и еще болев странных приемов, и
в особенности жаргона. Его"маменька"открыла у себя приемы, держала его почти как малолетка, не позволяла даже ему ходить одному по улицам, а непременно с лакеем, из опасения, что с ним сделается припадок.
Я еще не встречал тогда такого оригинального чудака на подкладке большого ученого.
Видом он напоминал скорее отставного военного, чем академика, коренастый, уже очень пожилой, дома
в архалуке, с сильным голосом и особенной речистостью. Он охотно"разносил",
в том числе и своего первоначального учителя Либиха. Все его симпатии были за основателей новейшей органической химии — француза Жерара и его учителя Лорана, которого он также зазнал
в Париже.
Из легкой комедии"Наши знакомцы"только один первый акт был напечатан
в журнале"Век"; другая вещь — "Старое зло" — целиком
в"Библиотеке для чтения", дана потом
в Москве
в Малом театре,
в несколько измененном
виде и под другим заглавием — "Большие хоромы"; одна драма так и осталась
в рукописи — "Доезжачий", а другую под псевдонимом я напечатал, уже будучи редактором"Библиотеки для чтения", под заглавием"Мать".
Плетнев тогда был уже пожилой человек, еще бодрый на
вид, хорошего роста, с проседью, с выбритым лицом, держался довольно прямо, с ласковым выражением глаз; смотрел больше добрым приятелем, чем университетским сановником —
в своем синем вицмундире со звездою.
Я ехал с ней на пароходе по Волге и был заинтересован ее
видом, туалетом и манерой держать себя. Эта дама как нельзя больше подходила к той фигуре эмансипированной чтицы, какая явилась
в злополучном фельетоне Камня Виногорова, хотя, кажется, П.И. никогда и нигде не видал ее
в лицо.
Дом этот по внешнему
виду совсем не изменился за целых с лишком сорок лет, и я его видел
в один из последних моих приездов,
в октябре 1906 года, таким же; только лавки и магазины нижнего жилья стали пофрантоватее.
В таком
виде он писал по целым дням и вообще не имел привычки с утра одеваться.
Превосходный портрет Репина — из последних годов его московской жизни — изображает уже человека обрюзгшего, с
видом почти клинического субъекта и
в том"развращенном"
виде,
в каком он сидел дома и даже по вечерам принимал гостей
в Москве.
И он же был жертвой своих чувственных инстинктов,
в нем же засели разные
виды бытовой жизнебоязненности, грубоватый и чересчур развитой пессимизм, недостаток высших гражданских идеалов, огромный недочет по части более тонких свойств души.
Ни"Однодворца", ни"Ребенка"Нордштрем не запрещал безусловно, но придерживал и кончил тем, что
в конце лета 1861 года я должен был переделать"Однодворца", так что комедия (против печатного экземпляра) явилась
в значительно измененном
виде.
Роль"старосты"
в смысле движения играл Михаэлис — натурой и умом посильнее многих, типичный выученик тогдашней эпохи, чистокровный"нигилист", каким он явился у Тургенева, пошедший
в студенты из лицеистов, совершенно"опростивший"себя — вплоть до своего внешнего
вида — при значительной, почти красивой наружности.
Даже такой на
вид приличный и даже чопорный человек, как Эдельсон, приятель Григорьева и Островского (впоследствии мой же сотрудник), страдал припадками жестокого запоя. Но он это усиленно скрывал, а завсегдатаи кушелевских попоек делали все это открыто и, по свидетельству очевидцев, позволяли себе
в графских чертогах всякие
виды пьяного безобразия.
Кавелин заметил мне — строгонько
в тоне, что есть и другие
виды супружеских отношений. Я ответил ему, что
в записках, составленных по его лекциям, стоят только эти.
Снетковой роль очень нравилась; но она, вероятно, сама почуяла, что у нее не та натура и не тот
вид женственного обаяния; да и внешность была уже не девушки, только что вышедшей из подростков, а молодой женщины, создавшей с таким успехом Катерину
в «Грозе».
И мне было обидно за него, за то, что его передернуло, и за то, как он сейчас же прибегнул к вину и очутился
в некрасивом
виде.
Из остальных именитых"питухов"кушелевских чертогов с Григорьевым я познакомился позднее, о чем расскажу ниже, а Кроля видел раз
в трактире"Новый Палкин"и, разумеется,"не
в своем
виде".
Сухово-Кобылин оставался для меня, да и вообще для писателей и того времени, и позднейших десятилетий — как бы невидимкой, некоторым иксом. Он поселился за границей, жил с иностранкой, занимался во Франции хозяйством и разными
видами скопидомства, а под конец жизни купил виллу
в Больё — на Ривьере, по соседству с М.М.Ковалевским, после того как он
в своей русской усадьбе совсем погорел.
Возвращаясь к театральным сезонам, которые я проводил
в Петербурге до моего редакторства, нельзя было не остановиться на авторе"Свадьбы Кречинского"и не напомнить, что он после такого крупного успеха должен был — не по своей вине — отойти от театра. Его"Дело"могло быть тогда и напечатано только за границей
в полном
виде.
И поразительно скоро — как все говорили тогда за кулисами — он приобрел тон и обхождение скорее чиновника, облекся
в вицмундир и усилил еще свой обычный важный
вид, которым он отличался и как председатель Общества драматических писателей, где мы встречались с ним на заседаниях многие годы.
Затевались, правда, разные коммунистические общежития, на брак и сожительство стали смотреть по-своему, стояли за все
виды свободы, но и
в этой сфере чувств, понятий и правил тогда и слыхом не слыхать было об умышленном цинизме, о порнографии, о желании вводить
в литературу разнузданность воинствующего эротизма.
Он мне нравился своим тоном, верностью своих оценок, большой порядочностью. Тогда я еще не знал, что он подвержен периодическому алкоголизму. Но я никогда не видал его
в нетрезвом
виде. И никто бы не подумал, что он страдает запоем, — до такой степени он выделялся своим джентльменством и даже некоторой щепетильностью манер.
Такая черта
в духовной физиономии моего постоянного сотрудника способствовала нашему сближению, но только до известного предела. Мне не нравилось
в нем то, что он не свободен был от разных личных счетов и, если б я его больше слушал, способен был втянуть меня полегоньку
в тот двойственный
вид полулиберализма, полуконсерватизма, который
в нем поддерживался его натурой, раздражительной и саркастической, больше, чем твердо намеченным credo.
В списке сотрудников за эти с небольшим два года я увидел имена очень и очень многих беллетристов (некоторые у меня и начинали), ученых, публицистов, которые и позднее оставались на
виду.
Всегда без копейки,
в долгах, подверженный давно"горькому испитию", Левитов
в трезвом
виде мог быть довольно занимательным собеседником, но с годами делался
в тягость и тем, кто
в нем принимал участие,
в том числе и князю А.И.Урусову.
Я потерял его из
виду к концу моего редакторства и уже по возвращении из-за границы
в 1871 году слышал о его злосчастном доживании от москвичей.
—
В каком
виде? — спрашиваю я.
И стал он похаживать
в редакцию, предлагал статьи, очень туго их писал, брал, разумеется, авансы, выпивал, где и когда только мог, но
в совершенно безобразном
виде я его (по крайней мере у нас) не видал.
А этот дешевый отельчик (рекомендованный нам Вырубовым) стоит и теперь
в совершенно том же
виде на углу улицы Racine и бульвара St.
Тогда из студенческих кафе одним из самых бойких было Кафе молодой Франции, и теперь еще существующее, хотя и
в измененном
виде.
Наполеон выступал уже замедленной походкой человека, утомленного какой-то хронической болезнью. Его длинный нос, усы
в ниточку, малый рост, прическа с"височками" — все это было всем нам слишком хорошо известно. Величественного
в его фигуре и лице ничего не значилось. Евгения рядом с ним весьма выигрывала: выше его ростом, стройная женщина моложавого
вида, с золотистой шевелюрой испанки, очень элегантная, с легкой походкой, но без достаточной простоты манер и выражения лица.
Выставка была для меня, как и для многих за границей и
в России, внове. Она возбуждала любопытство… показывала, кроме Франции, и другие страны
в разнообразном
виде. Но я не скажу и теперь, по прошествии с лишком сорока лет, чтобы ей можно было увлекаться.
Его приятелем был получивший громкую известность студент, выпустивший наделавшую тогда шуму радикальную брошюрку под псевдонимом"Pipe en bois".3Ta"деревянная трубка"очутился
в 1870 году личным секретарем Гамбетты
в Type, и тогда только я и увидал его
в натуральном
виде, а живя
в Латинском квартале, не знал, кто он.
Женщин (имевших с Третьей республики свободный вход всюду) тогда
в Сорбонну не пускали. Зато
в College de France они были «personae gratae». Им отводили
в больших аудиториях все места на эстраде, вокруг кафедры, куда мужчин ни под каким
видом не пускали. Они могли сидеть и внизу,
в аудитории, где им угодно.
Еще
в первый мой приезд Рольстон водил меня
в уличку одного из самых бедных кварталов Лондона. И по иронии случая она называлась Golden Lane, то есть золотой переулок. И таких Голден-Лэнов я
в сезон 1868 года видел десятки
в Ost End'e, где и до сих пор роится та же непокрытая и неизлечимая нищета и заброшенность, несмотря на всевозможные
виды благотворительности и обязательное призрение бедных.
Пьянство громадных размеров, развращенного
вида матроны среди белого дня, драки между пьяными женщинами, нахальный уличный разврат и гнет англиканского ханжества, которое и до сей минуты не позволяет столице
в 5–6 миллионов жителей иметь по воскресеньям чисто эстетические удовольствия.
Чисто духовные интересы — наука, философия, искусство — волновали меньше, потому что они не стояли на
виду, так, как
в Париже, хотя бы и Второй империи.
В Германии-Тургенев-Баден-Швейцария-Бакунин-Берн и Базель-Мировой конгресс-Мюнхен-Вена-Привлекательная Вена-Веселящаяся Вена-Театральная Вена-Венские любимцы-Грильпарцер-Венский фашинг-Славянская Вена-Чехия-Дюма-Разговоры с Дюма-Мои оценки Дюма-Наке-Корш-Об Испании-Испанские впечатления-Мадрид-В кругу иностранных корреспондентов-Поездка по Испании-Испанская политика-Испанский язык-Испанские музеи-В Барселонк-Моя программа пепеездов-"С Итальянского бульвара"-Герцен-Русские
в Париже-Огарев-Отношения к Герцену-Кавелин-Разговоры с Герценом-"Общечеловек"Герцен-Огаревы и Герцен-Парижская суета-Снова Вена-Невинный флирт-О французких женжинах-Роман и актрисы-Планы на следующий сезон-Бакст-Гончаров-В Берлине-Политические тучи-Война-Седанский погром-Французские Политики-Возвращение
в Россию-Берг и Вейнберг-Варшава-Польский театр-В Петербурге-Некрасов-Салтыков-Салтыков и Некрасов-Искра-Петербургские литераторы-Восстание Коммуны-Литературный мир Петербурга-Петербургская атмосфера-Урусов-Семевский и Краевский-Вид Парижа схватил меня за сердце-Мадам Паска-Мои парижские переживания-Опять Петербург-Театральные заботы-Дельцы-Будущая жена-Встреча русского Нового года
В Баден попадал я впервые. Но много о нем слыхал и читал, как о самых бойких немецких водах с рулеткой. Тогда таких рулеточных водных мест
в Германии существовало несколько: Баден-Баден, Висбаден, Гамбург, Эмс. О Монте-Карло тогда и речи еще не заходило. Та скала около Монако, где ныне вырос роскошный игрецкий городок, стояла
в диком
виде и, кроме горных коз, никем не была обитаема.
Приехал я
в Баден под вечер, а на другой день, утром рано, пошел
в гору к Старому Замку. Там ведь происходил"пикник молодых генералов из"Дыма". Мне представилась вся сцена на одной из лужаек.
Вид с вышки замка на весь Баден его лощины и горы, покрытые черным лесом, на долину Рейна — чудесный, и он не мог не захватить меня после долгого сиденья
в душных"столицах мира".