Неточные совпадения
Волга и нижегородская историческая старина, сохранившаяся
в тамошнем кремле, заложили
в душу
будущего писателя чувство связи с родиной, ее живописными сторонами, ее тихой и истовой величавостью. Это сделалось само собою, без всяких особых «развиваний». Ни домашние, ни
в гимназии учителя, ни гувернеры никогда не водили нас по древним урочищам Нижнего, его церквам и башням с целью разъяснять нам, укреплять патриотическое или художественное чувство к родной стороне. Это сложилось само собою.
Какие же выводы можно сделать из того преддверия
в жизнь, через какое прошел
будущий «бытописатель» русского общества?
Наконец, прошлое родного края, исторические памятники, Волга, ее берега, живительный воздух ее высот и урочищ поддерживали особые настроения, опять-таки
в высокой степени благоприятные для нарождения
будущего писателя.
Два с лишком года моего казанского студенчества для
будущего писателя не прошли даром; но больше
в виде школы жизни, чем
в прямом смысле широкого развития, особенно такого,
в котором преобладали бы литературно-художественные интересы.
Мои жизненные итоги увеличились не одним только студенчеством
в Казани. Для
будущего художника-бытописателя не прошли даром и впечатления житья на вакациях,
в три приема, зимой и
в два лета.
В самом же авторе романа на протяжении его пятилетней выучки
в Дерпте происходила сначала скрытая, а потом и явная борьба
будущего писателя-беллетриста с"питомцем точной науки", явившимся сюда готовиться к ученой дороге.
И
в этой главе я буду останавливаться на тех сторонах жизни, которые могли доставлять
будущему писателю всего больше жизненных черт того времени, поддерживать его наблюдательность, воспитывали
в нем интерес к воспроизведению жизни, давали толчок к более широкому умственному развитию не по одним только специальным познаниям, а
в смысле той universitas, какую я
в семь лет моих студенческих исканий,
в сущности, и прошел, побывав на трех факультетах; а четвертый, словесный, также не остался мне чуждым, и он-то и пересилил все остальное, так как я становился все более и более словесником, хотя и не прошел строго классической выучки.
Перед принятием меня
в студенты Дерптского университета возник было вопрос: не понадобится ли сдавать дополнительный экзамен из греческого? Тогда его требовали от окончивших курс
в остзейских гимназиях. Перед нашим поступлением
будущий товарищ мой Л-ский (впоследствии профессор
в Киеве), перейдя из Киевского университета на-медицинский факультет, должен был сдать экзамен по-гречески. То же требовалось и с натуралистов, но мы с 3-чем почему-то избегли этого.
Ортодоксальность большинства профессоров-теологов не мешала им преподавать, кроме лютеран, и тем полякам-кальвинистам, которые
в Дерпте получали свое богословское образование,
будущим кальвинистским пасторам.
В борьбе двух направлений, какая началась во мне
в последние годы дерптской выучки,
будущий писатель и пробудился и наметил свой путь
в воздухе русских интересов, знакомств и интимных испытаний.
Судьба — точно нарочно — свела меня с таким человеком
в ту полосу моей дерптской жизни, когда
будущий писатель стал забивать естественника и студента медицины.
Ежегодные мои поездки"
в Россию"
в целом и
в деталях доставляли обширный материал
будущему беллетристу. И жизнь нашего дерптского товарищеского кружка
в последние два года питалась уже почти исключительно чисто русскими интересами. Журналы продолжали свое развивающее дело. Они поддерживали во мне сильнее, чем
в остальных, уже не одну книжную отвлеченную любознательность, а все возраставшее желание самому испробовать свои силы.
Теперь,
в заключение этой главы, я отмечу особенно главнейшие моменты того, как
будущий писатель складывался во мне
в студенческие годы, проведенные
в"Ливонских Афинах", и что поддержало во мне все возраставшее внутреннее влечение к миру художественно воспроизведенной русской жизни, удаляя меня от мира теоретической и прикладной науки.
Для меня как для
будущего бытописателя не лишенными интереса оказались и их воспоминания, рассказы, анекдоты кадет о лагерной службе и все их ближайшие приятели, служившие
в разных частях гвардии.
Сходка — не знаю уже на что рассчитывая — упиралась безусловно, на выкуп не шла, даже и на самых льготных условиях, и дело это тянулось до тех пор, пока я принужден был дать крестьянам обеих деревень даровой надел (так называемый"сиротский"), что, конечно, невыгодно отозвалось
в ближайшем
будущем на их хозяйственном положении.
Первая моя экскурсия
в деревню летом 1861 года длилась всего около двух месяцев; но для
будущего бытописателя-беллетриста она не прошла даром. Все это время я каждый день должен был предаваться наблюдениям и природы, и хозяйственных порядков, и крестьянского"мира", и народного быта вообще, и приказчиков, и соседей, и местных властей вроде тех, кто вводил меня во владение.
Я помню сцену, когда один из студенческих вожаков, Н.Неклюдов (
будущий шеф государственной полиции) догонял попечителя, генерала Филипсона, во главе группы студентов, вступал с ним
в переговоры и ставил свой ультиматум.
Голос этой девушки — мягкий, вибрирующий, с довольно большим регистром — звучал вплоть до низких нот медиума, прямо хватал за сердце даже и не
в сильных сценах; а когда началась драма и душа"ребенка"омрачилась налетевшей на нее бурей — я забыл совсем, что я автор и что мне надо"следить"за игрой моей
будущей исполнительницы. Я жил с Верочкой и
в последнем акте был растроган, как никогда перед тем не приводилось
в театральной зале.
По этой части он с молодых годов — по свидетельству своих ближайших приятелей — "побил рекорд", как говорят нынче. Его приятель —
будущий критик моего журнала"Библиотека для чтения"Е.Н.Эдельсон, человек деликатный и сдержанный, когда заходила речь об этом свойстве Островского, любил повторять два эпизода из времен их совместного"прожигания"жизни, очень типичных
в этом смысле.
Его сейчас же оценили и как пианиста, и как
будущего композитора. Он сошелся через братьев Стасовых с нарождавшейся тогда"Кучкой"музыкантов, которые ратовали за русскую музыку, преклонялись перед Глинкой, высоко ставили Даргомыжского; а
в иностранной музыке их"отцами церкви"были Шуман, Лист и Берлиоз.
Оппозицию все мы, писавшие тогда о внутренней политике Франции, искренно поддерживали
в своих статьях и корреспонденциях, но
в менее практическом духе, чем Гамбетта, который, как
будущий политический деятель, как бы провидел, что без этого ядра противников бонапартизма дело не обойдется
в решительный момент.
В Германии-Тургенев-Баден-Швейцария-Бакунин-Берн и Базель-Мировой конгресс-Мюнхен-Вена-Привлекательная Вена-Веселящаяся Вена-Театральная Вена-Венские любимцы-Грильпарцер-Венский фашинг-Славянская Вена-Чехия-Дюма-Разговоры с Дюма-Мои оценки Дюма-Наке-Корш-Об Испании-Испанские впечатления-Мадрид-В кругу иностранных корреспондентов-Поездка по Испании-Испанская политика-Испанский язык-Испанские музеи-В Барселонк-Моя программа пепеездов-"С Итальянского бульвара"-Герцен-Русские
в Париже-Огарев-Отношения к Герцену-Кавелин-Разговоры с Герценом-"Общечеловек"Герцен-Огаревы и Герцен-Парижская суета-Снова Вена-Невинный флирт-О французких женжинах-Роман и актрисы-Планы на следующий сезон-Бакст-Гончаров-В Берлине-Политические тучи-Война-Седанский погром-Французские Политики-Возвращение
в Россию-Берг и Вейнберг-Варшава-Польский театр-В Петербурге-Некрасов-Салтыков-Салтыков и Некрасов-Искра-Петербургские литераторы-Восстание Коммуны-Литературный мир Петербурга-Петербургская атмосфера-Урусов-Семевский и Краевский-Вид Парижа схватил меня за сердце-Мадам Паска-Мои парижские переживания-Опять Петербург-Театральные заботы-Дельцы-Будущая жена-Встреча русского Нового года
Сделав Суворина и Буренина главными своими сотрудниками, он верил
в их радикализм и не распознал
в них
будущих матадоров такого органа, как"Новое время".
Между ними был, конечно, флёрт, но больше с его стороны. И когда я ей посоветовал хоть к
будущей осени приехать
в Париж, где я непременно буду, то она схватилась за этот проект. Мы изредка переписывались, и осенью 1869 года она приехала
в Париж; я нашел ей помещение
в Латинском квартале, а потом приятель мой Наке предложил ей поселиться
в виде жилицы у его приятельницы, госпожи А., очень развитой женщины, где она могла бы и усовершенствоваться
в языке, и войти
в кружок интересных французов.
Но пикантно — и для личности
будущего издателя"Нового времени"знаменательно — то, что он мое письмо показал Коршу и сознался мне
в этом с легким сердцем. И еще пикантнее то, что сам Корш, уволивший меня без всякой основательной причины, весной, когда Парижская коммуна переживала осаду, обратился ко мне с предложением: не хочу ли я по английским газетам составлять заметки об этой осаде.
Так подошел для меня исход 1872 года, начавшегося любовью и бойкой жизнью столичного сезона и кончившегося
в болезни и тревоге за ближайшее
будущее — уже не одного меня, а нас обоих.
Это была не только у нас, но и во всей Европе совершенно исключительная душевная связь. Известно из воспоминаний Герцена ("Былое и думы"), как зародилась эта дружба и через какие фазы она перешла. На Воробьевых горах произошла клятва во взаимной приязни двух юношей, почти еще отроков. Тогда уже
в них обоих жили задатки
будущих"свободолюбцев", намечена была их дальнейшая судьба общественных борцов, помимо их судьбы как писателей.
Будущий историк русской жизни, который захочет, подобно Гонкуру или Тэну
в их описаниях старого французского общества, исследовать внешние проявления этой жизни, неминуемо должен будет обратиться к романам Боборыкина и
в них почерпнуть необходимые и достоверные краски и бытовые черты.