Неточные совпадения
Это спасет меня, я надеюсь, от Излишних «оборотов на себя», как пишется на векселях. Гораздо больше речь пойдет о тех,
с кем я
встречался, чем о себе самом.
Конец ее был довольно печальный. В последний раз я
с ней
встретился в «Кружке», в зиму 1866 года.
Не знаю, выдавались ли такие же эпохи в дальнейших судьбах русской колонии
с таким оживлением, и светским, и литературно-художественным. Вряд ли. Что-то я не слыхал этого потом от дерптских русских — бывших студентов и не студентов,
с какими
встречался до последнего времени.
Не
встретился я ни в эту, ни в следующую зиму и
с преемником Добролюбова по литературной критике, Антоновичем.
— Вот хоть бы взять и нас обоих? Вы
с тех пор, как мы
встречались на острову, — из красного сделались розовым, а потом и совсем побелели. А я все краснел по сие время. Может быть, дойду и до густо-красного колера?
Тогда я
с ним нигде не
встречался, и личное наше знакомство завязалось уже после 1875 года, то есть после моего вторичного возвращения из продолжительного пребывания за границей.
У Писемского в зале за столом я нашел такую сцену: на диване он в халате и — единственный раз, когда я его видел — в состоянии достаточного хмеля. Рядом, справа и слева, жена и его земляк и сотрудник"Библиотеки"Алексей Антипович Потехин,
с которым я уже до того
встречался.
С автором"Кречинского"я тогда нигде не
встречался в литературных кружках, а познакомился
с ним уже спустя
с лишком тридцать лет, когда он был еще бодрым старцем и приехал в Петербург хлопотать в дирекции императорских театров по делу, которое прямо касалось"Свадьбы Кречинского"и его материальной судьбы в Александрийском театре.
В 60-х годах я у Стасовых не бывал и
с Владимиром в литературных кружках не
встречался, но видался часто в концертах и на оперных представлениях.
До того я
с ним не
встречался. Он мне не нравился всем своим видом и тоном. От него"отшибало"семинаристом, и его литературная бойкость была на подкладке гораздо больше личного задора и злобности, чем каких-либо прочных и двигательных принципов.
После"третьеотделенческого"Турунова заведующим Главным управлением был назначен сенатор Цеэ,
с которым я
встречался в одном знакомом доме.
Толстой тогда в Петербурге не жил; кажется, совсем и не наезжал туда; по крайней мере,
с 1861 по 1865 год не привелось нигде там
с ним
встретиться.
Встретился я
с ним уже много лет спустя, когда он потолстел и стал хромать, был уже любимцем Гостиного двора, офицеров и чиновников, писал кроме очерков и рассказов и бытовые пьески, сделал себе и репутацию вивёра, любящего кутнуть, способного произвести скандалец где-нибудь у немцев, в Шустер-клубе.
О последней полосе жизни Якушкина я что-то не помню. Знаю только, что мы
с ним уже не
встречались до моего отъезда за границу. Не помню, чтоб он писал мне откуда-нибудь.
С Григоровичем до 1867 года, то есть до Парижской выставки, я очень редко
встречался в Петербурге и в сотрудники его не просил.
С двумя молодыми писателями — Вс. Крестовским и Дм. Аверкиевым, его приятелями, я очень редко
встречался. Вс. Крестовский тогда уже был женат и, кажется, уже задумывал поступить в уланские юнкера и сделать себе карьеру.
Такие фигуры уже не
встречаются теперь в Париже. Никто в этом старике,
с наружностью русского столоначальника николаевского времени, не признал бы создателя"Фенеллы"и"Фра-Дьяволо". Как директор Консерватории, он совсем не занимался ее сценическим отделением, да и вряд ли что-нибудь понимал по этой части.
Встреться я
с ним в Берлине или Вене, я бы никогда и не подумал, что он англичанин. Разве акцент выдал бы его, да и то не очень. По-немецки и по-французски он говорил совершенно свободно.
Голоса такие, как у Бакунина,
встречаются только среди русских: жирный басок,
с раскатистой дикцией, легкой одышкой и чрезвычайно значительным и вкусным произношением отдельных слов на всех языках, какими он владел.
Из русских,
с какими я чаще
встречался, двое уже покойники: нижегородец из купцов У., занимавшийся тогда изучением микроскопической анатомии. Он впоследствии получил кафедру и умер после долгой душевной болезни. Позднее я
с ним
встречался в Берлине.
В самом начале театрального сезона 1869–1870 года в"Водевиле"дебютировала молодая артистка, по газетным слухам — русская, если не грузинская княжна, готовившая себя к сцене в Париже. Она взяла себе псевдоним"Дельнор". Я
с ней нигде перед тем не
встречался, и перед тем, как идти смотреть ее в новой пьесе"Дагмар", я был скорее неприязненно настроен против этой русской барышни и ее решимости выступить сразу в новой пьесе и в заглавной роли в одном из лучших жанровых театров Парижа.
С разными"барами", какие и тогда водились в известном количестве, я почти что не
встречался и не искал их. А русских обывателей Латинской страны было мало, и они также мало интересного представляли собою. У Вырубова не было своего"кружка". Два-три корреспондента, несколько врачей и магистрантов, да и то разрозненно, — вот и все, что тогда можно было иметь. Ничего похожего на ту массу русской молодежи — и эмигрантской и общей, какая завелась
с конца 90-х годов и держится и посейчас.
В Вене я больше видал русских. Всего чаще
встречался опять
с зоологом У. — добрым и излиятельным малым, страстным любителем театра и сидевшим целые дни над микроскопом. Над ним его приятели острили, что он не может определить, кто он такой — Гамлет или Кёлликер — знаменитый гистолог и микроскопист. У него была страстишка произносить монологи, разумеется по-русски, ибо немецкий прононс был у него чисто нижегородский. Он умудрялся даже такое немудрое слово, как «Kase» (сыр) произносить как «Kaise».
В предыдущий фашинг, уже описанный мною выше, я на одном из маскарадов в дворцовых"Reduten-Sale"случайно вступил на верхней галерее в разговор
с немкой, которая показалась мне очень бойкой, начитанной и
с оригинальным складом ума, наблюдательного и скептического. Мы
встречались несколько раз, без всяких ужинов и того, что за ними обыкновенно следует. Я сразу увидал, что это порядочная женщина — или девушка — без всяких замашек галантных посетительниц маскарадов и публичных балов.
В тех маскарадах, где мы
встречались,
с ней почти всегда ходил высокий, франтоватый блондин,
с которым и я должен был заводить разговор. Это был поляк П., сын эмигранта, воспитывавшийся в Париже, учитель французского языка и литературы в одном из венских средних заведений. Он читал в ту зиму и публичные лекции, и на одну из них я попал: читал по писаному, прилично,
с хорошим французским акцентом, но по содержанию — общие места.
С Некрасовым у меня до того не было никаких сношений, ни личных, ни письменных. В Петербурге я
с ним нигде не
встречался, никогда не бывал в редакции"Современника"и из-за границы никогда к нему не обращался
с предложением сотрудничества,
с тех пор как он после гибели"Современника"взял у Краевского его"Отечественные записки".
Как я говорил уже в другой главе,
с Некрасовым я в 60-х годах лично не
встречался. Его письмо в Берлин было первым его письменным обращением ко мне, и я ему до того никогда ничего не писал.
С ним мы не могли нигде раньше
встречаться. Когда я покинул Петербург в 1865 году, он еще учился, кажется в Горном корпусе, а за границу не попадал. Где-то он рассказывал в печати, что я принял в редакции за него стихотворца и переводчика Михаловского или обратно — его за Михайловского. Может быть, так оно и было, но отчетливо я сам этого не помню.
А таких эмигрантов из ссыльных, как Михайлов, Чернышевский, Лавров, Жуковский, Ткачев — знал гораздо раньше, еще
с 1860 года и даже еще раньше, как, например, Михайлова:
с ним я
встречался еще тогда, когда я начинающим драматургом привез в Петербург свою первую комедию.
После съезда в Базеле больше мы
с Бакуниным не
встречались. Меня потянуло на родину; а из отечества я отсутствовал более четырех лет!
Вся эта компания была настроена очень радикально, прямо бунтарски. И, кажется, тогда же я и видел листок той прокламации, которая погубила Михайлова. Получил ли я этот листок от самого автора или от его приятеля Михаэлиса, не припомню. Но я больше
с Михайловым уже не
встречался.
Так прошло два
с чем-то года; весной 1865 года прекратилось издание моего журнала, и
с 1865 по 1871 год я прожил за границей (
с коротким приездом в Москву в 1866 году), и в эту полосу моей жизни я нигде
с Лавровым не
встречался.
Плеханова (
с которым я до того не был знаком) я не застал в Женеве, о чем искренно пожалел. Позднее я мельком в Ницце видел одну из его дочерей, подруг дочери тогдашнего русского эмигранта, доктора А.Л.Эльсниц, о котором буду еще говорить ниже. Обе девушки учились, кажется, в одном лицее. Но отец Плехановой не приезжал тогда в Ниццу, да и после я там
с ним не
встречался; а в Женеву я попал всего один раз, мимоездом, и не видал даже Жуковского.
Немало был я изумлен, когда года через два в Петербурге (в начале 70-х годов)
встретился в театре
с одной из этих дам,"лопавших"груши, которая оказалась супругой какого-то не то предводителя дворянства, не то председателя земской управы. Эта короста со многих слетела, и все эти Соньки, Машки, Варьки сделались, вероятно, мирными обывательницами. Они приучились выть по-волчьи в эмигрантских кружках, желая выслужиться перед своим"властителем дум", как вот такой Н.Утин.
Должно быть, судьбе не угодно было этого, потому что в то воскресенье, когда г. Русанов пригласил меня к себе (у него должен был быть еще и другой не менее известный изгнанник, князь Кропоткин), я уехал на остров Уайт (еще накануне) и нашел у себя по возвращении его письмо со вложением двух депеш: от Степняка и от князя Кропоткина,
с которым я также до того нигде не
встречался.
Тогда я
с ним
встречался в интеллигентных кружках Москвы. Скажу откровенно: он мне казался таким же неуравновешенным в своей психике; на кого-то и на что-то он сильнейшим образом нападал, — в этот раз уже не на Герцена, но
с такими же приемами разноса и обличения. Говорили мне в Ницце, что виновницей его возвращения на родину была жена, русская барыня, которая стала нестерпимо тосковать по России, где ее муж и нашел себе дело по душе, но где он оставался все таким же вечным протестантом и обличителем.