Неточные совпадения
Тех, кто был держан строго, в смысле барских запретов, жизнь в других слоях общества скорее привлекала, была чем-то
вроде запретного плода.
По губернии водились очень крутые помещики,
вроде С.В.Шереметева; но «извергов» не было, а опороченный всем дворянством князь Грузинский неоднократно уличался в
том, что принимал к себе беглых, которые у него в приволжском селе Лыскове в скором времени и богатели.
Трогательно было
то, что Косицкая, уже знаменитостью, когда приезжала в Нижний на гастроли, сохраняла с нами
тот же жаргон бывшей «девушки». Так, она не говорила: «публика» или «зрители», а «господа дворяне», разумея публику кресел и бельэтажа. У ней срывались фразы
вроде...
Разночинский быт, деревня, дворня, поля, лес, мужики, даже барские забавы,
вроде, например, псовой охоты (см. рассказ мой «Псарня»), воспитали во мне лично
то сочувственное отношение к родной почве, без которого не сложился бы писатель-художник.
Он уже растратил все
то, что имел, когда писал лучшие свои повести,
вроде «Истории двух калош», и свой «Тарантас».
И позднее, когда я попадал на острова и в разные загородные заведения,
вроде Излера, я туго поддавался тогдашним приманкам Петербурга. И Нева, ее ширь, красивость прогулок по островам — не давали мне
того столичного"настроения", какое нападало на других приезжих из провинции, которые годами вспоминали про острова, Царское, Петергоф.
Нравы закулисного мира я специально не изучал. В лице тогдашней первой актрисы Ф.А.Снетковой я нашел питомицу Театрального училища,
вроде институтки. Она вела самую тихую жизнь и довольствовалась кружком знакомых ее сестры, кроме
тех молодых людей (в особенности гвардейцев, братьев Х-х), которые высиживали в ее гостиной по нескольку часов, молчали, курили и"созерцали"ее.
В
том, что теперь зовут"интеллигенцией", у меня не было еще больших связей за недостатком времени, да и вообще тогдашние профессиональные литераторы, учители, профессора, художники — все это жило очень скромно. Центра,
вроде Союза писателей, не существовало. Кажется, открылся уже Шахматный клуб; но я в него почему-то не попадал; да он и кончил фиаско. Вместо объединения кружков и партий он, кажется, способствовал только
тому, что все это гораздо сильнее обострилось.
Представили меня и старику Сушкову, дяде графини Ростопчиной, написавшему когда-то какую-то пьесу с заглавием
вроде"Волшебный какаду". От него пахнуло на меня миром"Горя от ума". Но я отвел душу в беседе с М.С.Щепкиным, который мне как автору никаких замечаний не делал, а больше говорил о таланте Позняковой и, узнав, что
ту же роль в Петербурге будет играть Снеткова, рассказал мне, как он ей давал советы насчет одной ее роли, кажется, в переводной польской комедийке"Прежде маменька".
Задача сложная. Можно было очень легко не угодить
тем кружкам, где народившийся тогда"нигилизм"являлся уже
вроде мундира.
Я мог бы попасть и на
тот литературный вечер, где Мей должен был произнести одно стихотворение наизусть. В нем стоял стих
вроде такого...
Публика привыкла тогда к
тому, чтобы ей каждую неделю давали новую пьесу. И несколько молодых писателей,
вроде Дьяченко, Николая Потехина, Владыкина и других, отвечали — как могли и умели — этим бенефисным аппетитам.
Журнал наш одинаково отрицал всякую не
то что солидарность, но и поблажку тогдашним органам сословной или ханжеской реакции,
вроде газеты"Весть"или писаний какого-нибудь Аскоченского. Единственно, что недоставало журналу, это — более горячей преданности тогдашнему социальному радикализму. И его ахиллесовой пятой в глазах молодой публики было слишком свободное отношение к излишествам тогдашнего нигилизма и ко всяким увлечениям по части коммунизма.
Он много перед
тем вращался в петербургском журнализме, работал и в газетах, вхож был во всякие кружки. Тогдашний нигилизм и разные курьезы,
вроде опытов коммунистических общежитий, он знал не по рассказам. И отношение его было шутливое, но не особенно злобное. Никаких выходок недопустимого у меня обскурантизма и полицейской благонамеренности он не позволял себе.
Все главные фигуры
той эпохи перебывали на подмостках; Людовик XVI, Мария-Антуанетта, Дантон, Робеспьер, Марат, Камилл Демулен, Сен-Жюст, Бонапарт и все тогдашние полководцы-герои,
вроде Марсо и Гоша.
В
те же годы, о которых я здесь вспоминаю, рядом с Сарсе действовали и другие бойкие и любимые рецензенты,
вроде Лапомерэ, Поль де Сен-Виктор и других.
Я, конечно, согласился. И это был действительно Гамбетта — легендарный герой освободительного движения, что-то
вроде французского Гарибальди,
тем более что он попал даже в военные министры во время своего турского"сидения". О знакомстве с Гамбеттой (оно продолжалось до 80-х годов) я поговорю дальше; а теперь доскажу о моих драматических экскурсиях.
В College de France Франк, читавший нечто
вроде"нравственной философии", был все-таки более живой по
темам, какие он задевал, и по нервному изложению, с большим темпераментом и своеобразной, довольно задорной диалектикой.
Тогдашнее студенчество, состоявшее почти сплошь из французов, более веселилось и"прожигало"жизнь, чем училось. Политикой оно занималось мало, и за несколько лет моего житья в Париже я не видал ни одной сколько-нибудь серьезной студенческой манифестации. Оно и не было совсем сплочено между собою.
Тот студенческий"Союз", который образовался при Третьей республике, еще не существовал. Не было намека и на какие-нибудь"корпорации",
вроде немецких.
Тогда он смотрел еще очень моложаво, постарше меня, но все-таки он человек скорее нашего поколения. Наружности он был скромной,
вроде англиканского пастора, говорил тихо, сдержанно, без всякого краснобайства, но с тонкими замечаниями и оценками. Он в
то время принадлежал исключительно литературе и журнализму и уже позднее выступил на политическую арену, депутатом, и дошел до звания министра по ирландским делам в министерстве Гладстона.
И это сделали не книжка, не чтение «Капитала» Маркса, а картины громадной нужды лондонского пролетариата, возмутительный контрас"с
теми жертвами безработицы, которых я видал в лондонских доках и в трущобных переулках «Ост-Энда»,
вроде пресловутой Golden Lane.
К нему в санаторию ходили постоянно разные народы, в
том числе
тот самый Рауль Риго, который во время Коммуны был чем-то
вроде министра полиции и производил экзекуции заложников.
Задайся я каким-нибудь определенным планом, как например, насчет Рима (который мне долго решительно не давался), я бы уже успел написать что-нибудь
вроде"Вечного города"после
того, как я отправился в Рим осенью 1891 года с твердым намерением заново изучить его, для чего я, также заново, стал подготовлять себя к нему целый год.
Уже по дороге с вокзала до дома, где жила синьора Ортис, я сразу увидал, что Мадрид — совсем не типичный испанский город, хотя и достаточно старый. Вероятно, он теперь получил еще более"общеевропейскую"физиономию — нечто
вроде большого французского города, без
той печати, какая лежит на таких городах, как Венеция, Флоренция, Рим, а в Испании — андалузские города. И это впечатление так и осталось за все время нашего житья.
Этот катар нажит был, конечно, от ресторанной дешевой еды и от
той привычки, какую приобретаешь в Париже к разным"consommations"в кафе,
то есть к разного рода бурде,
вроде наливок из черной смородины, крыжовника и т. д.
Редакция похожа была на какой-то строговатый помещичий дом, где в известные дни два хозяина, с прибавкой еще третьего компаньона (Елисеева), толковали во внутренних покоях; а молодые сотрудники ждали в приемной, куда
то тот,
то другой из хозяев и показывался для
тех или иных распоряжений. А кому нужен был аванс,
тот шел к главному хозяину,
вроде как к попу на исповедь, просил и получал, или ему отказывали.
Имя"Вейдевут"выбрал я неспроста. Род Боборыкиных ведет свое начало от Андрея Комбиллы (переиначенного русскими XIII века в Кобылу), который пришел с дружиной при Симеоне Гордом и считался потомком славянобалтийского короля Вейдевута. Н.Костомаров считал этого Вейдевута чем-то
вроде легендарного Геркулеса поморских славян, что и высказывал в своих этюдах на
тему: кто были Варяго-Русь?
К Бакунину он относился с полной симпатией, быть может, больше, чем к другим светилам эмиграции
той эпохи, не исключая и тогдашних западных знаменитостей политического мира: В.Гюго, Кине, немецких эмигрантов —
вроде, например, обоих братьев Фохт.
Он не занимался уже"воинствующей"политикой, не играл"вожака", но оставался верен своим очень передовым принципам и симпатиям; сохранял дружеские отношения с разными революционными деятелями, в
том числе и с обломками Парижской коммуны,
вроде старика Франсе, бывшего в Коммуне как бы министром финансов; с ним я и познакомился у него в гостиной.