Неточные совпадения
Да и старший мой дядя — его брат, живший всегда при родителях, хоть и опустился впоследствии
в провинциальной жизни, но для меня
был источником неистощимых рассказов о Московском университетском пансионе, где он кончил
курс, о писателях и профессорах того времени, об актерах казенных театров, о всем,
что он прочел. Он
был юморист и хороший актер-любитель, и
в нем никогда не замирала связь со всем,
что в тогдашнем обществе, начиная с 20-х годов,
было самого развитого, даровитого и культурного.
Заметьте,
что я лично лишен
был, сравнительно с товарищами, свободы знакомств и выходов из дому до седьмого класса; но все-таки
был «
в курсе» всего,
чем тогда жило общество.
Из остальных профессоров по кафедрам политико-юридических наук пожалеть,
в известной степени, можно
было разве о И.К.Бабсте, которого вскоре после того перевели
в Москву. Он знал меня лично, но после того, как еще на втором
курсе задал мне перевод нескольких глав из политической экономии Ж. Батиста Сэя, не вызывал меня к себе, не давал книг и не спрашивал меня,
что я читаю по его предмету. На экзамене поставил мне пять и всегда ласково здоровался со мною. Позднее я бывал у него и
в Москве.
Но для того чтобы сразу без какого-нибудь чисто житейского повода — семейных обстоятельств или временного исключения —
в начале третьего
курса задумать такое переселение
в дальний университетский город с чужим языком для поступления на другой совсем факультет с потерей всего,
что было достигнуто здесь, для этого надобен
был особый заряд.
Его, кажется, всего больше привлекала"буршикозная"жизнь корпораций, желание играть роль, иметь похождения,
чего он впоследствии и достиг, и даже
в такой степени,
что после побоищ с немцами
был исключен и кончил
курс в Москве, где стал серьезно работать и даже готовился, кажется, к ученой дороге.
Я
был подготовлен (за исключением практических занятий по анатомии) к тому,
что тогда называлось у медиков"philosophicum", то
есть к поступлению на третий
курс медицинского факультета,
что я и решил сделать на третьем году моего житья
в Дерпте.
Перед принятием меня
в студенты Дерптского университета возник
было вопрос: не понадобится ли сдавать дополнительный экзамен из греческого? Тогда его требовали от окончивших
курс в остзейских гимназиях. Перед нашим поступлением будущий товарищ мой Л-ский (впоследствии профессор
в Киеве), перейдя из Киевского университета на-медицинский факультет, должен
был сдать экзамен по-гречески. То же требовалось и с натуралистов, но мы с 3-чем почему-то избегли этого.
Наукой, как желал работать я, никто из них не занимался, но все почти кончили
курс,
были дельными медиками, водились и любители музыки,
в последние 50-е годы стали читать русские журналы, а немецкую литературу знали все-таки больше,
чем рядовые студенты
в Казани, Москве или Киеве.
И я
был в курсе многого,
что делалось
в университете, где тогда веяло уже новым духом, допущены
были женщины, шло сильное движение,которое и разыгралось «событием»
в сентябре 1861 года, когда университет
был закрыт на целый год.
Он кончил
курс в Московском университете, любил литературу, как умный и наблюдательный человек, выработал себе довольно верный вкус, предан
был заветам художественного реализма, способен
был оценить все,
что тогда выделялось
в молодом поколении.
То,
что еще не называлось тогда"интеллигенцией"(слово это пущено
было в печать только с 1866 года), то
есть илюди 40-х и 50-х годов, испытанные либералы, чаявшие так долго падения крепостного права, и молодежь, мои сверстники и моложе меня, придавали столичному сезону очень заметный подъем. Это сказывалось, кроме издательской деятельности,
в публичных литературных вечерах и
в посещении временных университетских
курсов в залах Думы.
Боюсь приводить здесь точные мотивы этой коллизии между любимым и уважаемым наставником и представительством
курсов. Но Костомаров, как своеобычный"хохол", не считал нужным уделать что-то, как они требовали, и когда раздалось шиканье по его адресу, он, очень взволнованный, бросил им фразу, смысл которой
был такой:
что если молодежь
будет так вести себя, то она превратится, пожалуй,
в"Расплюевых". Слова эти
были подхвачены. Имя"Расплюевы"я слышал; но всю фразу я тогда не успел отчетливо схватить.
Музыка
в те зимы входила уже значительно
в сезонный обиход столицы. Но Петербург (как и Москва) не имел еще средств высшего музыкального образования, даже о какой-нибудь известной частной школе или
курсах что-то совсем не
было слышно. Общая музыкальная грамотность находилась еще
в зачатке. Музыке учили
в барских домах и закрытых заведениях, и вкус к ней
был довольно распространен, но только"
в свете", между"господ", а гораздо меньше
в среднем кругу и среди того,
что называют"разночинцами".
Опытный парижанин Вырубов уверял меня,
что в Париже, устроившись
в Латинском квартале, я могу жить очень сносно на каких-нибудь двести пятьдесят франков; а это составляло только около семидесяти рублей по тогдашнему
курсу. Меня совсем не пугал такой бюджет. Я с полной решимостью и даже с внутренним удовольствием переходил с ежегодного расхода тысячи
в четыре рублей на расходы
в каких-нибудь восемьсот рублей, а может
быть, и меньше.
И
что было для каждого из нас, иностранцев с маленькими средствами, особенно приятно — это тогдашняя умеренность цен. За кресло, которое теперь
в любом бульварном театре стоит уже десять — двенадцать франков, мы платили пять, так же как и
в креслах партера"Французской комедии", а пять франков по тогдашнему
курсу не составляло даже и полутора рублей. Вот почему и мне с моим ежемесячным расходом
в двести пятьдесят франков можно
было посещать все лучшие театры, не производя бреши
в моем бюджете.
К Тэну я взял рекомендательною записку от Фр. Сарсе, его товарища по выпуску из Высшей нормальной школы. Но
в это время я уже ходил на его
курс истории искусств. Читал он
в большом"эмицикле"(полукруглом зале) Ecole des beaux-arts. И туда надо
было выправлять билет,
что, однако, делалось без всякого затруднения. Аудитория состояла из учеников школы (то,
что у нас академия) с прибавкою вот таких сторонних слушателей, как я. Дамы допускались только на хоры, и внизу их не
было заметно.
Тогда, да еще при тогдашнем хорошем
курсе, жизнь
в Лондоне не только казалась, но и
была действительно дешева — дешевле парижской, если прикинуть к ней то,
что вам давали
в Лондоне за те же деньги.
Неточные совпадения
Только
что он
был удостоен перевода
в этот высший
курс как один из самых лучших, — вдруг несчастие: необыкновенный наставник, которого одно одобрительное слово уже бросало его
в сладкий трепет, скоропостижно умер.
— Нет, я вас не отпущу.
В два часа, не более, вы
будете удовлетворены во всем. Дело ваше я поручу теперь особенному человеку, который только
что окончил университетский
курс. Посидите у меня
в библиотеке. Тут все,
что для вас нужно: книги, бумага, перья, карандаши — все. Пользуйтесь, пользуйтесь всем — вы господин.
— То
есть не то чтобы… видишь,
в последнее время, вот как ты заболел, мне часто и много приходилось об тебе поминать… Ну, он слушал… и как узнал,
что ты по юридическому и кончить
курса не можешь, по обстоятельствам, то сказал: «Как жаль!» Я и заключил… то
есть все это вместе, не одно ведь это; вчера Заметов… Видишь, Родя, я тебе что-то вчера болтал
в пьяном виде, как домой-то шли… так я, брат, боюсь, чтоб ты не преувеличил, видишь…
Еще
в первое время по возвращении из Москвы, когда Левин каждый раз вздрагивал и краснел, вспоминая позор отказа, он говорил себе: «так же краснел и вздрагивал я, считая всё погибшим, когда получил единицу за физику и остался на втором
курсе; так же считал себя погибшим после того, как испортил порученное мне дело сестры. И
что ж? — теперь, когда прошли года, я вспоминаю и удивляюсь, как это могло огорчать меня. То же
будет и с этим горем. Пройдет время, и я
буду к этому равнодушен».
— Во сне сколько ни
ешь — сыт не
будешь, а ты — во сне онучи жуешь. Какие мы хозяева на земле? Мой сын, студент второго
курса,
в хозяйстве понимает больше нас. Теперь, брат, живут по жидовской науке политической экономии, ее даже девчонки учат. Продавай все и — едем! Там деньги сделать можно, а здесь — жиды, Варавки, черт знает
что… Продавай…