Неточные совпадения
Вопрос о том, насколько
была тесна
связь жизни с писательским делом, — для меня первенствующий.
Была ли эта жизнь захвачена своевременно нашей беллетристикой и театром? В чем сказывались,
на мой взгляд, те «опоздания», какие выходили между жизнью и писательским делом? И в чем можно видеть истинные заслуги русской интеллигенции, вместе с ее часто трагической судьбой и слабостями, недочетами, малодушием, изменами своему призванию?
Если бы за все пять лет забыть о том, что там, к востоку,
есть обширная родиной что в ее центрах и даже в провинции началась работа общественного роста, что оживились литература и пресса, что множество новых идей, упований, протестов подталкивало поступательное движение России в ожидании великих реформ, забыть и не знать ничего, кроме своих немецких книг, лекций, кабинетов, клиник, то вы не услыхали бы с кафедры ни единого звука, говорившего о
связи «Ливонских Афин» с общим отечеством Обособленность, исключительное тяготение к тому, что делается
на немецком Западе и в Прибалтийском крае, вот какая нота слышалась всегда и везде.
Обед, данный ему петербургскими литераторами незадолго до его смерти,
было, кажется, первое чествование в таком роде.
На нем впервые сказалась живая
связь писательского творчества с творчеством сценического художника.
Может
быть,
на меня его манера держать себя и бесцеремонность этой импровизированной беседы подействовали слишком сильно; а я по своим тогдашним знакомствам и
связям не
был достаточно революционно настроен, чтобы все это сразу простить и смотреть
на Чернышевского только как
на учителя,
на бойца за самые крайние идеи в радикальном социализме,
на человека, который подготовляет нечто революционное.
В память моих успехов в Дерпте, когда я
был"первым сюжетом"и режиссером наших студенческих спектаклей (играл Расплюева, Бородкина, городничего, Фамусова), я мог бы претендовать и в Пассаже
на более крупные роли. Но я уже не имел достаточно времени и молодого задора, чтобы уходить с головой в театральное любительство. В этом воздухе интереса к сцене мне все-таки дышалось легко и приятно. Это только удваивало мою
связь с театром.
У меня с детства
была некоторая
связь и с фамилией Урусовых. Его родной дядя, князь М.А.Урусов,
был долго у нас в Нижнем губернатором. С его сыновьями я танцевал мальчиком
на детских балах, а потом, студентом, и с их матерью.
Меня до сих пор удивляет тот тон откровенности, Скакой Иван Сергеевич мне, незнакомому человеку, чуть не
на двадцать лет моложе его, стал говорить, как он должен
будет отказаться от писательства главным образом потому, что не «свил своего собственного гнезда», а должен
был «примоститься к чужому», намекая
на свою
связь с семейством Виардо. А живя постоянно за границей, ой по свойству своего дарования не в состоянии
будет ничего «сочинять из себя самого».
Здесь же первенствующий интерес получат общие итоги и оценки моих пережитков, а выдающиеся иностранцы
будут появляться лишь попутно, в прямой
связи с теми новыми сферами жизни, идей и всяких духовных приобретений, через которые я проходил за целых пять лет житья
на западе.
Определенного, хотя бы и маленького, заработка я себе не обеспечил никакой постоянной работой в журналах и газетах. Редакторство"Библиотеки"поставило меня в двойственный свет в тогдашних более радикальных кружках, и мне трудно
было рассчитывать
на помещение статей или даже беллетристики в радикальных органах. Да вдобавок тогда
на журналы пошло гонение; а с газетным миром у меня не
было еще тогда никаких личных
связей.
Париж сразу проникает вас чувством вашей
связи со всей своей историей и с мировой культурой, которой вы у себя дома желали всегда служить. Он делает вас еще более «западником», чем вы
были у себя дома. Надо
быть не знаю каким закорузлым «русофилом» (
на славянофильской подкладке или без оной), чтобы не испытать от Парижа таких именно настроений.
Связь моя с театральным миром поддерживалась и у Фр. Сарсе
на его завтраках. Я уже говорил о том, как я Сарсе обязан
был знакомством с Гамбеттой и по какому поводу Сарсе пригласил его для разговора со мною.
В России у меня ведь тоже не
было ни одной
связи. Студентом, в Казани и Дерпте, я годами жил без привязанности, а более мечтательная, чем реальная любовь к девушке,
на которой я хотел жениться, кончилась ничем. Единственная моя дружба с моей кузиной пострадала от романа"Жертва вечерняя", а родная сестра моя писала мне редко и совсем не входила в мою жизнь.
Прежние мои родственные и дружеские
связи свелись к моим давнишним отношениям к семейству Дондуковых. Та девушка, которую я готовил себе в невесты, давно уже
была замужем за графом Гейденом, с которым я прожил две зимы в одной квартире, в 1861–1862 и 1862–1863 годах. Ее брат тоже
был уже отец семейства. Их мать, полюбившая меня, как сына, жила в доме дочери, и эти два дома
были единственными, где я бывал запросто. Кузина моя Сонечка Баратынская уже лежала
на одном из петербургских кладбищ.
С дирекцией я никаких
связей не имел, да и порядки, царившие
на русской драматической сцене,
были все те же.
Это
была не только у нас, но и во всей Европе совершенно исключительная душевная
связь. Известно из воспоминаний Герцена ("
Былое и думы"), как зародилась эта дружба и через какие фазы она перешла.
На Воробьевых горах произошла клятва во взаимной приязни двух юношей, почти еще отроков. Тогда уже в них обоих жили задатки будущих"свободолюбцев", намечена
была их дальнейшая судьба общественных борцов, помимо их судьбы как писателей.
Неточные совпадения
Всем известно, что у Семена Захаровича
было много друзей и покровителей, которых он сам оставил из благородной гордости, чувствуя несчастную свою слабость, но теперь (она указала
на Раскольникова) нам помогает один великодушный молодой человек, имеющий средства и
связи, и которого Семен Захарович знал еще в детстве, и
будьте уверены, Амалия Людвиговна…
Петр Петрович Лужин, например, самый, можно сказать, солиднейший из всех жильцов, не явился, а между тем еще вчера же вечером Катерина Ивановна уже успела наговорить всем
на свете, то
есть Амалии Ивановне, Полечке, Соне и полячку, что это благороднейший, великодушнейший человек, с огромнейшими
связями и с состоянием, бывший друг ее первого мужа, принятый в доме ее отца и который обещал употребить все средства, чтобы выхлопотать ей значительный пенсион.
Другие гости заходили нечасто,
на минуту, как первые три гостя; с ними со всеми все более и более порывались живые
связи. Обломов иногда интересовался какой-нибудь новостью, пятиминутным разговором, потом, удовлетворенный этим, молчал. Им надо
было платить взаимностью, принимать участие в том, что их интересовало. Они купались в людской толпе; всякий понимал жизнь по-своему, как не хотел понимать ее Обломов, а они путали в нее и его: все это не нравилось ему, отталкивало его,
было ему не по душе.
Может
быть, когда дитя еще едва выговаривало слова, а может
быть, еще вовсе не выговаривало, даже не ходило, а только смотрело
на все тем пристальным немым детским взглядом, который взрослые называют тупым, оно уж видело и угадывало значение и
связь явлений окружающей его сферы, да только не признавалось в этом ни себе, ни другим.
Барон вел процесс, то
есть заставлял какого-то чиновника писать бумаги, читал их сквозь лорнетку, подписывал и посылал того же чиновника с ними в присутственные места, а сам
связями своими в свете давал этому процессу удовлетворительный ход. Он подавал надежду
на скорое и счастливое окончание. Это прекратило злые толки, и барона привыкли видеть в доме, как родственника.