Неточные совпадения
Стало
быть, Марья Михайловна (он меня в первый раз назвал русским именем), нужно уметь наслаждаться настоящею
жизнью.
Экие глупости я спрашиваю! Кто же она в сущности?.. Une fille publique! [Публичная девка! (фр.).] И больше ничего. Как бы она там ни
была… séduisante [соблазнительна (фр.).], что же может
быть гаже ее
жизни?
— Ma chère, — зашептала блаженная, — надо верить. Без этого мы бессильны привести вас в сношение с душой вашего мужа. Вы должны горячо желать и горячо верить. Тогда все возможно. Дух бесконечен!.. Вы
будете в постоянном общении с любимым человеком. И чем сильнее
будет разгораться ваша вера, тем легче сливаться с его душой. О! вы не знаете, какое блаженство вас ожидает! Жить двумя
жизнями…
Вот тут и запятая… Точно то же на каком-нибудь soirée causante, когда уж не о чем решительно говорить, начнут, разумеется, говорить о чудесном. Я на свою долю, по крайней мере, раз пятьдесят слышала историю о видении Карла I, которого казнили потом… Ну и кончат всегда тем, что"в
жизни человеческой
есть нечто сверхъестественное!".
— Напрасно-с. Я знаю мало людей, в которых сохранилось бы столько
жизни, как в приятеле моем, графе Александре Александрыче. Он остался буршем, студентом. Вы видите, он несколько неуклюж и всегда таким
был. Это ему давало больший вес. Затем он знает женщин как нельзя лучше.
— Смешная ты, Маша, смешная! Да если б тебе сегодня не пришел на ум этот человек, если бы ты не захотела узнать: приезжал ли он сюда или нет, ты
была бы не женщина, а урод. Разве мы можем делать такие переходы, вот как в сказках говорится:"Тяп-ляп, да и вышел корабль". Ты вжилась в эту
жизнь. Тебе, помимо твоей воли, еще долго
будут представляться и люди, и целые картины. Это твой искус, Маша. Или они привлекут тебя опять, или ты с ними навеки простишься. Но сразу этого
быть не может, да и не должно!
Эту систему г. Домбрович тебе преподал очень старательно, сколько нужно
было для твоей светской
жизни.
Мы еще вернемся с тобой к этой пункту; а теперь, чтобы показать тебе, до какой степени может простираться в них ложь на самые серьезные факты
жизни, я тебе приведу ходячий рассказ о том, что г. Домбрович, наезжая сюда, в Петербург, одну зиму рассказывает, что у него пять человек детей, другую, что у него никогда не
было детей, третью, что он и женат никогда не
был.
— Знаете ли вы, — говорила мне Лизавета Петровна, — что во мне не
было ни одного фибра, который бы не испортили суетной и бездушной
жизнью.
Я до сих пор не могу еще высвободиться из-под впечатления горячей, вдохновенной речи Лизаветы Петровны. Вот чего мне нужно
было! Я вижу в этой женщине такое глубокое всепрощение, дальше которого доброта не может идти. И если она девушка, чистая по своим помыслам и по своей
жизни, так входит в немощи падших созданий, так сливается со всеми ужасами их разврата, освещает и согревает все это своей любовью, то как же должна чувствовать и поступать я?
Я никогда не
была набожна, но перед выходом замуж, с год, может
быть, во мне жило полудетское, полусознательное чувство религиозного страха. Все это испарилось. Четыре года прошли — и я ни разу не подумала даже, что можно о чем-нибудь заботиться, когда
жизнь идет своим порядком, делаешь, что другие делают, ездишь к обедне, подаешь иногда нищим, на страстной неделе иногда говеешь и в Светлое Воскресенье надеваешь белое платье.
Она и спит и видит: завести такое убежище, где бы можно
было держать девушку не в тюремном заключении, а все равно как в семействе и возродить ее для новой, честной
жизни.
Да, в несколько секунд я все это пережила. Я стояла, как к смерти приговоренная. Я готова
была просить прощения у этих растерзанных созданий за мой непрошеный визит, за ненужное и нелепое вмешательство в их
жизнь.
— Почему ж это, сейчас и лжет? Я все выслушал добрым порядком, поздравил Марью Васильевну и жду себе: не
будет ли еще чего-нибудь в ее рассказах? Начала она опять жаловаться на дороговизну
жизни и тут только объявила, что у нее на руках племянница.
— Я принял к сведению, Маша. В рассказе Марьи Васильевны
было все, что нужно: описан характер девочки, ее теперешняя
жизнь, и выражено желание исправить ее посредством труда, т. е. сделать все по вашему желанию.
Я знаю, как расположен твой день, знаю также
жизнь Лизаветы Петровны и прямо говорю, что вам некогда
будет серьезно заняться этой девочкой.
Если же перемена
жизни и труд могут ее исправить в мастерской Марьи Васильевны, она
будет поставлена в несравненно лучшие условия.
Ведь
есть же в
жизни множество всякого дела, где ничто не пропадает.
— Как! — спрашиваю я его: — ты отрицаешь силу любви и нравственного чувства? Да после этого что же останется в
жизни:
есть,
пить, спать да копить деньги?!…
Нет, он не может
быть выдуманным. Меня все влекло к нему. Я, в сущности, никогда не сомневалась в том, что нужно рано или поздно оборвать свою
жизнь на чем-нибуив решительном, что ни для какого дела я не имею твердых правил, что в голове у меня один сумбур, а стало
быть, на веки-вечные он и останется, если я
буду мириться с полумерами.
Во-первых, мне надо просто-напросто отдохнуть месяца два, три, пожить растительной
жизнью. Говорила я вчера очень обстоятельно с Зильберглянцем. Он меня гонит за границу, как только исправится погода. Я знаю, что Степа согласен
будет поехать со мной. Да если б даже и не здоровье, так и то мне нужно вырваться из Петербурга, по крайней мере на год, и где-нибудь в маленьком городке засесть и начать буки аз — ба, веди аз — ва…
Кажется, инстинкты
жизни полегоньку возвращаются. Надо
будет доложить Степану Николаичу.
Идти за ней — надо
было лучше знать ее; мало того, надо
было стать на такую точку, чтобы все явления этой
жизни находили в нас что-нибудь готовое; а готового-то ничего и не значилось.
В этом теперь вся
суть его
жизни.
Даже здесь, в моем уединении, на берегу моря, мне не приходит желание послушать хорошей музыки. Не оттого ли также, что я никогда не спрашивала даже себя: что хорошая, что дурная музыка, — или может
быть, никогда не переживала таких минут в
жизни, когда музыка — душевная потребность.
Не в самых стихах, не в рифмах (рифм, кажется, и не
было) сидела прелесть, но в том, как живое слово шло в сердце и будило в нем такое здоровое и прекрасное чувство
жизни, красоты и радости…
— Молчал я, Маша, не из рисовки, не от жеманства; а оттого, что личная
жизнь для меня прошла, хоть мне всего тридцать лет.
Была и у меня любовь и даже весьма неудачная. Человек сороковых годов до сих пор бы в нее драпировался или бы запил; а я, как видишь, до сей поры в добром здоровье и полагаю даже, что если б я в двадцать пять лет сочетался браком, я
был бы в настоящий момент весьма жалкий субъект.
— Я верю этому вздору, Маша, и с ним умру. Не берусь тебе доказать это цифрами, но возьму в пример тебя же. Ты, как женщина, почти одного со мной времени. Если бы теперь хотела ты устроить свою супружескую
жизнь так, чтоб
была в ней и любовь, и полная гармония типов, как я выражаюсь, ты бы весьма затруднилась.
Если Степа, в молодых еще летах, обрекает себя на одинокую и безрадостную
жизнь, то неужели я
буду опять когда-нибудь хлопотать о личном счастье? Довольно уж я помоталась и послужила своему грешному телу.
Нет такого человека, как бы он ни
был бездарен, плох, ничтожен, для которого бы в
жизни не нашлось места.
Тон его, однако ж, не особенно грубый. Все, что он сказал потом о заграничной
жизни,
было кратко, но кстати и без особых претензий. Хотелось мне осведомиться, как он говорит по-французски. Я нарочно вставила несколько фраз. Он отвечал на них без запинки, хорошим акцентом.
Для меня
жизнь на даче
была во всех отношениях хорошим искусом. Отсюда я могу перебраться в какой угодно благочестивый немецкий городок и сумею там засесть без всякой скуки.
— Ну, положим, и глупее, — ответил он шутливо. — Разве это меняет в чем-нибудь настоящую
жизнь? Решить вопрос может только долгий опыт. Его еще нет. Стало
быть, благовиднее примолчать пока.
Чтоб я
была его женой, сознавая, что он
будет меня любить, только как не злую, не скупую и не скучную женщину? Чтоб я чувствовала ежесекундно глубокую пропасть моего pot-au-feu и его настоящей, духовной, самоотверженной
жизни? Чтобы его нетребовательность и терпимость кололи меня хуже всякого ножа и говорили про безвыходность моего невежества, моей узости, моей беспомощности пред теми вечными задачами, которым он служит и
будет служить?
Этому клопу нужно жить и хорошо жить. Он на руках матери и долго, долго
будет связан с нею. Но его мать сама не умела управляться с собой… Что же даст она ему? Ничего! Ее
жизнь уйдет на другого человека.
И чем ужаснее
будет мой конец, чем глубже моя самоотверженность, чем мрачнее мой способ возродить его душевную
жизнь, тем вернее удар, тем быстрее воскрешение его гения!"
Что ж такое!.. Цели в сущности никакой и не
было. Цель немка сама присочинила. Для меня это ясно; яснее, чем
было для нее: она полюбила поэта, не того, который с ней жил, а другого… муж ее изнывал под тяжестью недосягаемого идеала;
жизнь ее подъедена в корне… Куда же идти любви, как не вон из пошлого перевивания"канители…"?
При
жизни писателя его художественные произведения лишь отчасти
были охвачены двенадцатитомными «Сочинениями» (СПб. — М., изд-е т-ва М. О. Вольфа, 1885–1887) и двенадцатитомным же «Собранием романов, повестей и рассказов», выходившим как приложение к журналу «Нива» за 1897 год (СПб., изд-е А. Ф. Маркса).
Неточные совпадения
Он весел
был. Чрез две недели // Назначен
был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, // В домашней
жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной
жизни был рожден.
Богат, хорош собою, Ленский // Везде
был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке
жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Но, шумом бала утомленный, // И утро в полночь обратя, // Спокойно спит в тени блаженной // Забав и роскоши дитя. // Проснется зá полдень, и снова // До утра
жизнь его готова, // Однообразна и пестра, // И завтра то же, что вчера. // Но
был ли счастлив мой Евгений, // Свободный, в цвете лучших лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли
был он средь пиров // Неосторожен и здоров?
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный
жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Татьяна, милая Татьяна! // С тобой теперь я слезы лью; // Ты в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде // Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, // Ты негу
жизни узнаешь, // Ты
пьешь волшебный яд желаний, // Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед тобой // Твой искуситель роковой.