Во-первых, она говорила так, как мы не умеем говорить по-французски. Не то чтобы она очень картавила,
не то чтоб она употребляла какие-нибудь мудреные слова; но в ее жаргоне есть что-то особенное… ну прелесть, прелесть!
Неточные совпадения
Я очень рада видеть Степу. Я всегда его любила. Только… только я одного боюсь:
чтоб он
не очень умничал. А
то ведь эти философы, эти красные, знаю я их… что за охота чувствовать себя девчонкой и выслушивать разные рацеи? Да ведь я
не посмотрю, что Степа и умный, и ученый…
Старикашки — все лучше. В
тех хоть есть старомодное селадонство; по крайней мере смешно. Я даже люблю иногда стравить их,
чтоб они при мне рассуждали о делах. Я ничего
не понимаю, но этого совсем и
не надо. Женщине, если она
не окончательный урод, ничего
не стоит красиво отмалчиваться. А они так из кожи и лезут: щегольнуть передо мной своими министерскими головами.
— Опять-таки
не так, Марья Михайловна. Моя философия остается одна и
та же. Основ я
не разрушаю. Ни семейства, ни общества
не могут обойтись без
того,
чтоб не пели им"Исайя, ликуй". Но я повторю еще раз и буду вам тысячу раз повторять, что есть такие условия, в которых замужество для женщины есть величайшее из всех безобразий.
Да и
то, как бы это сказать: хорошенькие туалеты удаются им, по большей части, инстинктивно, случайно; а
не то,
чтоб по строго обдуманному плану.
Теперь я и между барынями имею тайных сообщниц. Мы как-то съехались все на одном самом добродетельном вечере. Этак ужасно весело! Дурачить свет целым обществом, коллективно, как говорит мой Домбрович, еще приятнее. Мне бы хотелось,
чтоб зима шла без перерыва еще несколько месяцев: а
то весной и летом разъедутся все по дачам. На дачах гораздо больше свободы; но
не будет уж прелести наших тайных сборищ.
Я и теперь
не желаю развивать тебя, а прошу только осмотреться и дать себе ясный отчет, способны ли твой ум и твоя воля на
то,
чтоб больше
не блуждать, а утвердиться хоть в одном пункте.
Вся задача только в
том,
чтоб приспособить себя к
тому, а
не к другому делу.
Чтоб я была его женой, сознавая, что он будет меня любить, только как
не злую,
не скупую и
не скучную женщину?
Чтоб я чувствовала ежесекундно глубокую пропасть моего pot-au-feu и его настоящей, духовной, самоотверженной жизни? Чтобы его нетребовательность и терпимость кололи меня хуже всякого ножа и говорили про безвыходность моего невежества, моей узости, моей беспомощности пред
теми вечными задачами, которым он служит и будет служить?
Еще одно усилие. Если во мне остались какие-нибудь силы на
то,
чтоб самой, без всякой мужской помощи, подняться и постичь все, что будет для него дороже меня, — я стану учиться, я совершу чудеса, да, чудеса, только бы меня
не покидала вера в самое себя! Другого исхода мне нет. На него я
не могу надеяться. Он оставит меня у своего pot-au-feu, как только я отдамся ему, с надеждой на его поддержку.
Почтмейстер. Знаю, знаю… Этому не учите, это я делаю
не то чтоб из предосторожности, а больше из любопытства: смерть люблю узнать, что есть нового на свете. Я вам скажу, что это преинтересное чтение. Иное письмо с наслажденьем прочтешь — так описываются разные пассажи… а назидательность какая… лучше, чем в «Московских ведомостях»!
Вообще обращение англичан с китайцами, да и с другими, особенно подвластными им народами,
не то чтоб было жестоко, а повелительно, грубо или холодно-презрительно, так что смотреть больно.
Неточные совпадения
Ей-ей!
не то,
чтоб содрогнулась // Иль стала вдруг бледна, красна… // У ней и бровь
не шевельнулась; //
Не сжала даже губ она. // Хоть он глядел нельзя прилежней, // Но и следов Татьяны прежней //
Не мог Онегин обрести. // С ней речь хотел он завести // И — и
не мог. Она спросила, // Давно ль он здесь, откуда он // И
не из их ли уж сторон? // Потом к супругу обратила // Усталый взгляд; скользнула вон… // И недвижим остался он.
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «
Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах!
не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к
тому… // К соседу… да велеть ему, //
Чтоб он
не говорил ни слова, //
Чтоб он
не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
Они поют, и, с небреженьем // Внимая звонкий голос их, // Ждала Татьяна с нетерпеньем, //
Чтоб трепет сердца в ней затих, // Чтобы прошло ланит пыланье. // Но в персях
то же трепетанье, // И
не проходит жар ланит, // Но ярче, ярче лишь горит… // Так бедный мотылек и блещет, // И бьется радужным крылом, // Плененный школьным шалуном; // Так зайчик в озими трепещет, // Увидя вдруг издалека // В кусты припадшего стрелка.
Татьяна долго в келье модной // Как очарована стоит. // Но поздно. Ветер встал холодный. // Темно в долине. Роща спит // Над отуманенной рекою; // Луна сокрылась за горою, // И пилигримке молодой // Пора, давно пора домой. // И Таня, скрыв свое волненье, //
Не без
того,
чтоб не вздохнуть, // Пускается в обратный путь. // Но прежде просит позволенья // Пустынный замок навещать, //
Чтоб книжки здесь одной читать.
Упала… // «Здесь он! здесь Евгений! // О Боже! что подумал он!» // В ней сердце, полное мучений, // Хранит надежды темный сон; // Она дрожит и жаром пышет, // И ждет: нейдет ли? Но
не слышит. // В саду служанки, на грядах, // Сбирали ягоду в кустах // И хором по наказу пели // (Наказ, основанный на
том, //
Чтоб барской ягоды тайком // Уста лукавые
не ели // И пеньем были заняты: // Затея сельской остроты!).