Неточные совпадения
Какой дрянной мальчишка мой Володька! В кого он такой? —
Не знаю. Я, кажется, была верна его родителю. Плакса, нюня. Сейчас являлся прощаться с нянькой. Я
не знаю, что в них хорошего, в таких ребятишках по второму, по третьему году? Ревут, шлепаются по всем комнатам…
Как это странно: много я об нем плакала, чуть чахотку
не схватила, а ведь по правде сказать, вряд ли я его любила
как следует.
Ведь и я
не злая, а
какой во мне толк?
Он
не умер, он вдруг сгорел, точно
какой газ.
Я совсем и
не взвиделась,
как осталась вдовой.
Хоть бы я увидала какого-нибудь дурака во сне. Сплю я,
как мумия. Еще месяца четыре, и все лифы надо будет бросить. Ариша и то говорит мне сегодня:"Вам бы, Марья Михайловна-с, немножко похудеть". Она вот
не толстеет: обзавелась, кажется, какими-то амурами из саперного батальона. Слава Богу, начинаю зевать. Теперь странички две Гондрекура, и лучше Доверова порошка.
Я слово скажу черномазенькому турку из посольских эффенди, или
как там их,
не знаю…
Степа поделом их называет идиотами. Ну что может быть отвратительнее Паши Узлова?
Какое животное! Я
не знаю отчего, но когда он ко мне подходит, точно
какая гадина подползет. Этаких людей женщинам совсем
не следует и принимать. Как-то я с ним танцевала мазурку. Что он такое мне говорил! Есть книжечка:"Un million de calembours"; [«Миллион каламбуров» (фр.).] так он оттуда все выкрадывает. И ржет,
как какая-нибудь лошадь, после каждой глупости. Я еще удивляюсь,
как мы рукава
не кусаем с такими мужчинами.
–"Все суета сует", —
как говорил мой Николай, когда чего-нибудь
не понимали. И таки частенько приходилось ему повторять эту фразу.
Они разлетелись в разные стороны. Я
не покраснела, но мне сделалось ужасно досадно на Софи. Эта мартышка Кучкин туда же хотел меня поразить хладнокровием. Софи растерялась,
как девчонка. Я посидела минут десять и ушла.
— Ты меня презираешь! — И в слезы. — Но ты
не знаешь,
каких жертв стоит женщине такой шаг…
Тут я
не вытерпела. Напела-таки я ей. Ее дело вешаться на шею такому болвану,
как Кучкин; но я слышать
не могу, когда наши барыни строят нелепые фразы о своих жертвах и страданиях.
Вышла она замуж,
как я же,
не зная зачем; гораздо даже хуже: я была девчонка, а она"подлеточек";
как говаривал мой Николай.
Боже мой,
как противно! Я все прощу и мужчине, и женщине: самую гадкую безнравственность; но только
не это вранье! И есть ведь дураки: начинают верить, что действительно женщина принесла им жертву, что на них накинута петля и нужно им на веки вечные поступить в крепостное услужение к своим любовницам.
Не знаю, много ли их, этаких идиотов; но если бы они
не водились, и женщины перестали бы манериться!!!
— Поступай,
как знаешь, — отрезала я ей. — Он тебе нравится. Ну, и целуйтесь с ним. Только, пожалуйста,
не рисуйся предо мной, Софи. Я о твоих страданиях знать
не хочу, потому что их
не было, нет и
не будет.
Как Кучкин ни плох, а все-таки поймет, что тебе в нем приглянулась его бабья рожица, и больше ничего. Впрочем, если ты его приструнишь, я буду рада. Дурака оставлять без розги нельзя.
Надувать — неизящное, но хорошее слово.
Как там
не мудрствуй; а даже, я думаю, и Кучкин смотрит на Софи свысока, если только рассуждает сам с собой. Нашим барыням, конечно, ничего
не стоит постоянно лгать и жить с двумя мужьями. Но если бы любовники их
не были так глупы, они бы сами отучили их от этих пошлых интрижек.
Вольно же мне было предполагать, что если Софи возьмет себе любовника, так уж
не такую фатальную фигуру,
как Кучкин.
Впрочем, попадаются курьезы… Вот, например, вчера я очень смеялась. Есть здесь барыня, Плавикова. Я ее и в прошлом году встречала, но редко. Она лезет в большой свет, из всех сил выбивается. Это бы еще ничего. Но она страдает ученостью, собирает у себя сочинителей каких-то,
не знаю уж
каких… Да и это бы еще ничего.
Я была на маленьком вечере у Порошиных. Было недурно: секретарь посольства был, наш русский, откуда-то, чуть ли
не из Рио-Жанейро, два, три лицеиста, ну, разумеется,"le beau brun" [красивый брюнет (фр.).]. В маленькой гостиной сидели мы в кружке. Поль Поганцев вертелся и представлял нам,
как жандарм осаживает лошадь на гулянье. Мы все хохотали.
— Вы
не читали Спинозы, — начал он паясничать. — Que je vous plains, madame [
Как мне вас жаль, мадам (фр.).].
И опять улыбается
как купчиха. Она совсем, кажется, и
не поняла, что ее подняли на смех.
— Я ведь в ученость
не пускаюсь, — сказала я ей,
как Николай мой выражался,"в упор".
Какой Тимофей Николаевич? Это было хуже Спинозы. Спиноза, по крайней мере, Бог его знает, что-то такое иностранное. Я имела наконец право faire de ce Spinoza [пренебречь этим Спинозой (фр.).], но этот Тимофей Николаевич, вероятно, какая-нибудь знаменитость наша, русская. Плавикова мне
не прибавила даже фамилии. Вся кровь бросилась мне в голову.
— Еще бы! — вскрикнула она, и зрачки у нее совсем закатились. — Помилуйте, он был
как свой в нашем семействе и Кудрявцев тоже; Кудрявцев учил меня истории.
Какое время! Я его никогда
не забуду. Бывало, сойдется Тимофей Николаевич у нас с Алексеем Степанычем…
—
Какой ум! — разливалась Плавикова. — Переспорить его нельзя было; но сердце льнуло всегда к тому, что говорил Тимофей Николаевич. Я
не могу без слез об этом вспоминать.
Экая противная!
Как мне хотелось в эту минуту оборвать ее. Но
как? Надо было хоть что-нибудь знать о всех этих Тимофеях Николаевичах, Алексеях Степановичах, Иванах Ивановичах,
не знаю уж
как их там по батюшке!
Я осталась. Села даже на ее место у столика, где стояла вазочка с конфектами. Мне было совестно. Да, совестно. Я ела конфекты,
как девчонка, которую высекли. Если бы можно было, я сейчас бы уехала, никому
не показываясь.
Какая бы она там ни была, смешная или нет, искренняя или фальшивая, она все-таки читает о Спинозе, а я даже
не имею понятия о том: зверь это
какой, человек или наука?
Если б я и решилась поехать, то разве на несколько минут поглядеть,
как хозяйка драпируется в своем Hôtel Rambouillet… Я читывала про этот Hôtel. Были же ученые женщины. Задавали всем тон. И никто над ними
не смеялся. Вероятно, там говорилось
не раз и о Спинозе. Так ведь то во Франции.
Начать с того, когда я решилась ехать, вопрос:
как одеться? — остановил меня. Если там все будут одни мужчины, надо надеть темное платье, даже черное. Недурно показать полное презрение к замарашкам-сочинителям. Да и потом, явитесь вы в хорошеньком туалете и вдруг ни один из этих уродов
не догадается даже надеть белый галстук? А если там будут и женщины? Я очень волновалась.
Плавикова вздумала представлять мне своих гостей.
Как нелепо! Их было человек пять, шесть. Все еще сидели за чаем. Должно быть, они
не очень рано собираются, эти оборвыши.
Какие растрепанные! И все — в сюртуках. Один был только во фраке. Я где-то видала его. Фамилия его Домбрович.
— Очень хорошо понял и вовсе
не обижаюсь. Мои собраты сами виноваты, что на них смотрят,
как на каких-то иерихонцев.
Но эта мягкость, в сущности, смутила меня еще более. Мне делалось все больше и больше совестно, что вот есть же у нас порядочные люди, хоть и сочинители; а мы их
не знаем. Да это бы еще
не беда. Мы совсем
не можем поддерживать с ними серьезного разговора. Этот Домбрович был очень мил,
не подавляя меня своим превосходством; но ведь так каждый раз нельзя же. Унизительно, когда с вами обходятся,
как с девочкою, и говорят только о том, что прилично вашему возрасту.
Дом мне понравился, но самый маскарад — нестерпимая скука. Если б кто хотел узнать степень глупости наших милейших молодых людей, пусть наблюдает за ними в маскараде. Стоят
как кариатиды в своих вызолоченных касках со звездой. Подойдешь к одному из них, заговоришь… Улыбнется бараньей улыбкой, промычит
не знаю что… вот вам и все остроумие.
Какие подурухи могут еще интриговать наших недорослей?..
Про нас никто небось ничего подобного
не скажет. Добродетели! Ну,
какие же могут быть тут добродетели, когда девчонка в театральной школе заранее выбирает себе, кто побогаче?
Нам предпочитают даже цыганок. На железной дороге я видела знаменитую княгиню: красивая, но настоящее цыганское лицо. Et quelle toilette! [И
какой наряд! (фр.).] Я думаю, она и русской грамоты
не знает. Вот и подите.
Я таки настояла, чтобы она меня приняла, а потом и сама
не рада была. Сколько эта женщина выстрадала! Я в первый раз видела, чтоб можно было так любить своего мужа. И кто же этот муж? Олицетворенная солдатчина,"бурбон",
как называл таких военных мой Николай, прыщавый, грязный, с рыжими бакенбардами, глупый, пошлый до крайности. Ну, такой человек, что я бы прикоснуться к себе
не дала.
И вот полгода,
как он объявил Елене, что она ему опротивела, и что он, кроме какой-то Léontine, ничего знать
не хочет. Да, так и говорит...
Домбровича я опять видела. В
каких он домах бывает! Княгиня Ирина Петровна
не принимает le premier venu [первого встречного (фр.).].
А я ничего
не могу придумать.
Не помню даже,
какое на мне накануне было платье. Я начинаю ужасно
как гадко одеваться. То в волосы заплету себе Бог знает что: крапиву какую-то; то перчатки надену
не под цвет.
Гулять! Никогда я
не любила ходить, даже девочкой. Да нас совсем и
не учат ходить. Кабы мы были англичанки — другое дело. Тех вон все по Швейцариям таскают.
Как ведь это глупо, что я — молодая женщина, вдова, пятнадцать тысяч доходу, и до сих пор
не собралась съездить, ну хоть в Баден какой-нибудь. Правда, и там такие же мартышки,
как здесь. Поговорю с моим белобрысым Зильберглянцем. Он мне, может, какие-нибудь воды присоветует. Но ведь
не теперь же в декабре.
Спала я до сих пор
как убитая; а теперь всю ночь
не сплю. Так-таки
не сплю. Вздрагиваю каждую минуту. Никогда со мной этого
не было. Я помню, Николай даже смеялся надо мной. Говорил, что у меня под ухом"хоть из пушек пали". Я, бывало,
как свернусь калачиком, так и сплю до утра…
К обеду голова у меня немножко проходит; а после обеда опять начнет в виски стучать. Я приезжаю на вечер в каком-то тумане. Чувствую, что ужасно глупа. Я уж себе такую улыбку устроила, вроде того,
как танцовщицы улыбаются, когда им подносят букеты. Рот с обеих сторон на крючках. Этак, конечно, покойнее, когда головная боль
не дает сообразить, что дважды два четыре; но на что же я похожа? На китайского божка.
На этом самом бале я опять встретила Домбровича. Зачем он всюду шатается? Танцевать
не танцует. Наблюдает, что ли, нас?
Как это смешно. Эти сочинители, в сущности, фаты, и больше ничего; только и думают о своей собственной особе. На Михайловском театре давали как-то преумную пьеску:"L'autographe". Сочинителя играл Дюпюи. Его очень ловко осмеяли: подкупили горничную, чтобы она притворилась влюбленной. И он поддался на эту удочку.
Все утро вчера металась
как угорелая. Я заказала себе домино. Эти мерзкие портнихи вывели меня из терпения своим плутовством. Я придумала себе такое домино, чтоб меня ни один урод
не узнал.
Сижу и смотрю на нее.
Как она хороша!
Какая турнюра, руки точно из мрамора. Глаза, правда, подкрашены, да кто же нынче
не красится? Шея прелестная. Два, три крупных брильянта; ничего больше. Домино облито тысячными кружевами.
— Quelle saleté de bal, — выговорила Clémence, ни к кому собственно
не обращаясь и немного зевнув. — Pas de cour, pas de gens bien [
Какая гадость этот бал… Нет двора, нет приличных людей (фр.).].
Она вовсе
не стала допытываться, зачем я подошла к ней, кто я такая? Я была деревенская барыня из Тамбова; она — светская женщина,
каких у нас нет.
Во-первых, она говорила так,
как мы
не умеем говорить по-французски.
Не то чтобы она очень картавила,
не то чтоб она употребляла какие-нибудь мудреные слова; но в ее жаргоне есть что-то особенное… ну прелесть, прелесть!
Она говорит
как равная. Да и чему ей завидовать? Мужчины, правда,
не смеют входить к ним в ложи. Это только особый genre; зато в коридоре стоит целая толпа; а к нам в кои-то веки кто-нибудь забредет.