Я до сих пор не могу еще высвободиться из-под впечатления горячей, вдохновенной речи Лизаветы Петровны. Вот чего мне нужно было! Я вижу в этой женщине такое глубокое всепрощение, дальше которого доброта не может идти. И если она девушка, чистая по своим помыслам и по своей жизни, так входит в немощи падших созданий, так сливается со всеми ужасами их разврата, освещает и согревает все это своей любовью, то как же должна чувствовать и поступать я?
Феклуша. Это, матушка, враг-то из ненависти на нас, что жизнь такую праведную ведем. А я, милая девушка, не вздорная, за мной этого греха нет. Один грех за мной есть точно; я сама знаю, что есть. Сладко поесть люблю. Ну, так что ж! По немощи моей Господь посылает.
Смолоду еще показывают некоторую любознательность, но пищи взять ей неоткуда: сведения заходят к ним, точно в древней Руси времен, Даниила Паломника, только от странниц, да и тех уж нынче немного настоящих-то; приходится довольствоваться такими, которые «сами, по немощи своей, далеко не ходили, а слыхать много слыхали», как Феклуша в «Грозе».
Старики задумались. Думали они о том, что в человеке выше происхождения, выше сана, богатства и знаний, что последнего нищего приближает к богу: о немощи человека, о его боли, о терпении…
Однако его богопросвещённое пастырство долготерпит человеческую немощь и использует святоотеческую икономи́ю, разумеется, не опускаясь при этом до компромисса с грехом.
Это она заставляет его сердце биться, спасает от проклятого холода, толкает лыжи вперёд, отгоняет старческую немощь…
Однако его богопросвещённое пастырство долготерпит человеческую немощь и использует святоотеческую икономи́ю, разумеется, не опускаясь при этом до компромисса с грехом.
Наука всё нетерпеливее топчется на границе познания, онемев от собственной немощи объяснить подобные странности.