Неточные совпадения
Нужно выйти из круга, а для
этого необходимо сознать, что происходит не только философский кризис, каких немало было в
истории мысли, а кризис философии, т. е. в корне подвергается сомнению возможность и правомерность отвлеченной рационалистической философии.
Положение
это совершенно неоспоримо для
истории умственной и духовной культуры Запада, особенно Германии.
Это — разум вселенский, он так же открывается в природе и
истории, как и в человеке.
Существует двоякое понимание причинности, и каждое из
этих пониманий имеет свою
историю и свои традиции.
У риккертианцев получается очень смешной вывод: все мистики, те мистики, которых знает
история, все
эти Эккерты, Бемы, Сведенборги, Баадеры, Соловьевы, все они оказываются рационалистами.
Это вселенское религиозное миропонимание и мироощущение, к которому современный мир идет разными путями и с разных концов, прежде всего остро ставит вопрос о смысле мировой
истории, о религиозном соединении судьбы личности и судьбы вселенной.
В грехопадении произошло смешение бытия с небытием, истины с ложью, жизни со смертью, и
история мира призвана Провидением разделить
эти два царства, действительное и призрачное.
На земле, в земной
истории человечества есть абсолютное касание иного мира, и точка
этого касания единична и неповторима в своей конкретности.
Ясно, что множественность и повторяемость в индийской философии и религии, отрицание смысла конкретной
истории, допущение скитания душ по разным краям бытия, по темным коридорам и индивидуального спасения
этих душ путем превращения в новые и новые формы — все
это несовместимо с принятием Христа и с надеждой на спасительный конец
истории мира.
Идея переселения души, отделения души от плоти
этого мира и перехода из
этого мира в совершенно иной, противоположна вере в воскресение плоти и космическое спасение человечества и мира путем Церкви и
истории.
Плоть
этого мира и плоть каждого из нас должна быть спасена для вечности, а для
этого нужно не уходить из
этого мира в другой, не ждать переселения души и естественного ее бессмертия, а соединять
этот мир с Богом, участвовать в его вселенском спасении путем
истории, спасать плоть от смерти.
Вот почему христианское учение о воскресении плоти утверждает смысл жизни в
этом мире, смысл мировой
истории, оправдывает мировую культуру.
Для восточных верований в метемпсихоз плоть человека не имеет никакого значения; душа человека может перейти в кошку, и потому нет смысла жизни, смысла земной
истории, так как смысл
этот тесно связан с утверждением безусловного значения плоти.
Религиозный смысл
этой диалектики
истории и составляет мою тему, для которой я устанавливаю религиозно-философские посылки.
Этим дана задача
истории.
Человек ввергся в стихию звериного хаоса и мучительной
историей, трудовым развитием, длительным процессом творчества должен выйти из
этого зверино-хаотического состояния, очеловечиться, стать во весь свой рост, освободиться из плена для нового и окончательного избрания себе бытия в Боге или небытия вне Бога.
Процесс
истории не есть прогрессирующее возвращение человечества к Богу по прямой линии, которое должно закончиться совершенством
этого мира: процесс
истории двойствен; он есть подготовление к концу, в котором должно быть восстановлено творение в своей идее, в своем смысле, освобождено и очищено человечество и мир для последнего выбора между добром и злом.
Родовые религии сделали возможными первые стадии человеческой
истории; в них открылись элементарно необходимые истины; но откровения о личности и ее идеальной природе в них не было еще, не настало еще для
этого время.
Только у пророков зарождалась идея прогресса, только они чуяли религиозный смысл
истории, связывая
этот смысл с мессианистскими чаяниями.
Пантеистическое чувство бытия, лежавшее в основании язычества, было не дифференцировано; в
этом первоначальном пантеизме не выделялся еще ни человек, ни человечество, ни смысл человеческой
истории; все тонуло в стихии первозданного хаоса, начинавшего лишь оформливаться.
Избрание
это остается для нас великой тайной, но оно помогает нам осмыслить мировую
историю.
И до сих пор мир не понимает, почему Христос не пришел в силе и славе, почему не явил Своей божественной мощи, почему так бессильна религия Христа в
истории, почему христианство получает удар за ударом и не удается, не устраивает
этого мира.
Христос не совершал чудес в
истории, отверг
этот дьявольский соблазн, так как в свободе человека видел смысл
истории, так как чудеса были бы насилием и не оставили бы места для достоинства и заслуги любви к Христу.
Со стороны величайшее чудо
истории не видно, неверующему нельзя доказать, что Христос воскрес, тут нет доказательного насилия, но тот, кто увидел
это чудо, кто поверил в него, тот знает, что мертвые встанут для вечной жизни.
Смысл христианской эпохи
истории был в подвиге самоотречения, в вольном отказе от самоутверждения в порядке природы, и христианские святые и подвижники выполняли
эту космическую по своему значению задачу.
Что Христос перевернул всю
историю мира,
это факт, который вынужден признать весь мир, мир не только христианский по своему сознанию, но и чуждый Христу, и враждебный Ему.
В
истории мира произошел космический переворот, началось подлинно новое летосчисление, и не могут объяснить
этой чудесной роли Иисуса те, которые видят в Нем только человека, хотя бы и самого необыкновенного.
Жажда личного спасения стала основным мотивом
истории, и временное непонимание смысла
истории, смысла земного существования человечества во времени стало как бы исполнением
этого смысла.
Христианская
история, говорят, не удалась, христианство не осуществилось в
истории, но сама
эта неудача, сама неосуществленность христианства поучительна для понимания религиозного смысла
истории, поддерживает истину христианских пророчеств.
Христианская
история была сделкой с язычеством, компромиссом с
этим миром, и из компромисса
этого родилось «христианское государство» и весь «христианский быт».
Христианская
история была прохождением через ряд искушений, тех дьявольских искушений, которые были отвергнуты Христом в пустыне: искушением царством
этого мира, искушением чудом и искушением хлебами.
Искушения христианской
истории отразились на историческом христианстве, которое оказалось компромиссом подлинной религии Христа с царством князя
этого мира.
Этот трагизм христианской
истории в том коренился, что христианская религия все еще не была полным откровением, что не наступили еще времена для раскрытия положительной религиозной антропологии, монистической правды о земной судьбе человечества.
Человечество, как бы предоставленное самому себе в делах
этого мира, в историческом творчестве культуры и общественности, беспомощно строило свою антропологию, свое человеческое учение об обществе и о пути
истории.
Богочеловек явился в мир; мистический акт искупления совершился, но богочеловеческий путь
истории еще не был найден, все еще оставалось обширное поле для подмены божеского человеческим, для соблазнов князя
этого мира, который всегда охотно подсказывает, как лучше устроить мир, когда Дух Святой не вдохновляет еще человечества.
И
история христианской теократии была подменой, соблазном; в
истории этой или господствовала ложная антропология (католичество) или совсем почти отсутствовала антропология (православие).
В христианской
истории, в «историческом христианстве» времена
этого откровения еще не наступили, и человечество соблазнялось, жило в своей коллективной
истории по-язычески.
Исключительно аскетическое религиозное сознание отворачивалось от земли, от плоти, от
истории, от космоса, и потому на земле, в
истории этого мира языческое государство, языческая семья, языческий быт выдавались за христианские, папизм и вся средневековая религиозная политика назывались теократией.
Идея
эта зарождалась в мессианистском сознании ветхозаветных пророков, в апокалиптических чаяниях религиозного завершения мировой
истории, религиозного исхода из мировой трагедии.
Мировая социальная катастрофа, наступление социалистического рая — все
это вывернутая наизнанку религиозная идея конца
истории, начало уже сверхисторического.
Апокалипсические пророчества говорят о грядущем разделении мира, об образовании в конце
истории как царства князя
этого мира, так и царства Христова.
Высшая точка христианской
истории — аскетический подвиг святых Церкви Христовой, подвиг самоотречения и победы над природой, лишь на поверхности противоречит идее
истории, в подвиге
этом — лишь кажущийся выход из процесса
истории.
Этот трудовой характер развития и нейтральный характер очеловечения очень важно понять для религиозного осмысливания
истории.
Прогрессисты понимают
историю как улучшение, как бесконечное совершенствование
этого мира, уничтожение зла прошлого и нарождение добра будущего.
Теория прогресса в обыденном сознании бестрагична —
это прекраснодушная теория, которая хотя и утверждает страдальческий и кровавый путь
истории, но верит, что все идет к лучшему в
этом лучшем из миров.
Смысл мировой
истории не в благополучном устроении, не в укреплении
этого мира на веки веков, не в достижении того совершенства, которое сделало бы
этот мир не имеющим конца во времени, а в приведении
этого мира к концу, в обострении мировой трагедии, в освобождении тех человеческих сил, которые призваны совершить окончательный выбор между двумя царствами, между добром и злом (в религиозном смысле слова).
Внешние и грубые формы зла постепенно отмирают в
истории, и прогрессисты справедливо провидят в будущем уничтожение
этого первобытного зла.
В
этом сущность апокалипсических пророчеств о смысле и конце
истории.
«Научная» теория
истории невозможна и обычно выливается в мертвую и пустую дисциплину социологии —
этого богословия позитивистов.
Христос уничтожил противоположность между человеческой свободой и божественной необходимостью, и христианские пророчества открывают конец
истории и путь к нему по ту сторону
этой противоположности.