Неточные совпадения
Когда
люди не имеют абсолютной, непоколебимой уверенности,
то легче и лучше говорить и писать о чем-то, а не что-то, — меньше ответственности.
Протестантизм, порвав с объективным бытием, перевел
человека в мир внутренней субъективности и
тем породил крайнюю, отвлеченную духовность.
Рационалистический позитивизм есть одна из форм замены веры знанием, гностицизм и теософия — другая форма
того же; первая форма — для
людей, лишенных фантазии и воображения, дорожащих ограничениями знания, вторая форма — для
людей с фантазией и воображением, дорожащих расширением сферы знания.
Если вера есть свободный подвиг,
то научное знание есть тяжелый долг труда, возложенный на
человека.
Величайшие философы, и христианские и языческие,
те, для которых философия была священной, признавали существование высшего, божественного разума — Логоса, в котором субъект и объект тождественны, и открывали действие Логоса в
человеке.
Роковым для гносеологов является
тот факт, что философствует
человек, что познание совершается в антропологической среде.
Но такая победа над психологизмом достигается
тем, что познание перестает иметь какое-либо отношение к
человеку: познание, конструируемое когенианством, просто недоступно
человеку.
И приходится думать о
том, чтобы поднять
человека, найти в нем универсально-божественные начала.
Поэтому опасность психологизма и антропологизма остается лишь для
тех, которые не в силах совершить
того акта самоотречения, через который
человек приобщается к универсальному разуму.
Лишь для церковной гносеологии становится понятной
та истина, что
человек — микрокосм.
Только церковная гносеология владеет
тем соборным большим разумом, который одинаково живет в субъекте и объекте, в
человеке и в мире.
Во всех оккультных учениях скрыта, в сущности, все
та же таинственная истина о человеке-микрокосме.
Человек потому постигает тайну вселенной, что он одного с ней состава, что в нем живут
те же стихии, действует
тот же разум.
Кто из нас не испытывал желания жить одновременно и в своем отечестве, волнуясь всеми интересами своей родины, и в
то же время где-нибудь в Париже, Лондоне или Швейцарии в кругу других, но тоже близких интересов и
людей?
Странность эта определяется желанием построить жизнь независимо от
того, есть ли бытие и что есть бытие, безотносительно к существу
человека, к его происхождению и предназначению, его месту в мироздании и смыслу его жизни.
Недостаточно
человека освободить от внешнего насилия, как
то думает социальная религия наших дней, нужно освободиться
человеку от внутреннего зла, которое и рождает насильственную связанность природы и смертоносный ее распад.
Безрелигиозное сознание мысленно исправляет дело Божье и хвастает, что могло бы лучше сделать, что Богу следовало бы насильственно создать космос, сотворить
людей неспособными к злу, сразу привести бытие в
то совершенное состояние, при котором не было бы страдания и смерти, а
людей привлекало бы лишь добро.
Те, что отвергают Бога на
том основании, что зло существует в мире, хотят насилия и принуждения в добре, лишают
человека высшего достоинства.
Но
человек, занимающий иерархически высшее и центральное положение, призванный быть добрым царем природы, заразил всю природу, все иерархически низшие существа грехом и отступничеством и стал рабом
той низшей природы, перед которой так страшно виновен и которую должен оживить.
Если Христос — Сын Божий, Логос,
то мир имеет Смысл и у меня есть надежда на вечное спасение; если Христос —
человек,
то мир бессмыслен и нет для меня религии спасения.
Смысл творения в
том, чтобы
человек и за ним весь мир полюбили Бога — Любовь, а не устрашились Бога — Силы.
Истина о Христе не доказывается силой
человека, а скорее, его слабостью, так как истина эта в
том и заключается, что
человек бессилен сам спастись и спасается через Христа.
И самое сильное препятствие, быть может, в
том, что не видят чуда от веры в Христа, что поверивший в Христа все еще остается слабым
человеком.
В истории мира произошел космический переворот, началось подлинно новое летосчисление, и не могут объяснить этой чудесной роли Иисуса
те, которые видят в Нем только
человека, хотя бы и самого необыкновенного.
Отрицание Бога, иного мира и всего трансцендентного признали достаточным основанием
того пафоса, по которому
человек божествен,
человек имеет бесконечные права,
человеку предстоит блестящее будущее.
Раньше обоготворяли человека-папу и человека-цезаря и этим изменяли Богу, потом стали обоготворять всех
людей, человечество, народную волю, изменяли Богу во имя
той же человеческой власти — народовластия.
Люди не будут уже поедать друг друга, не будет таких убийств, казней и разбоев, не будет такой
тьмы и невежества, такой нужды и беспомощности перед природой.
Вся историческая драма религии Нового Завета в
том, что Новый Завет
человека с Богом, Завет любви и свободы не был еще соборным соединением человечества с Божеством.
Страдание
людей есть знак
того, что было совершено преступление, и освобождение от страдания может быть лишь результатом искупления греха, творческой победы над злом.
Христос принял на себя все страдания мира — последствия греха, чтобы победить их в корне, искупить грех и
тем сделать зло бессильным над судьбой мира и
человека.
Но важно не
то, что
люди страдают, и желанно не
то, чтобы
люди перестали страдать и начали наслаждаться.
Но достоинство
человека и цель его жизни находится по
ту сторону страдания и наслаждения, неудовлетворенности и удовлетворения, отрицания этого чувственного мира или утверждения его.
Не церковь ответственна за
то, что почти вся интеллигенция из нее ушла и что почти вся духовная иерархия пришла в состояние небывалого нравственного упадка, — виноваты
люди.
Если
человек — медиум, через который проходят неотвратимые магические силы, которые можно расколдовать лишь путем особого знания,
то он — лишь пассивная частица магического естества, он не свободен, не активен, не образ и подобие Бога.
Проблема теургии есть проблема творчества, но не всякого творчества, а
того лишь, в котором
человек творит вместе с Богом, творчества религиозного.
Он прежде всего
человек, глубоко оскорбленный, изъявленный, раненный
тем «миром», в котором призван жить и которого не принимает.
«Если позор нашего времени преходящий,
то уничтожить его может лишь вмешательство Божье, потому что ни социализм и ни другие нелепые мечты рабочих, невежественных и озлобленных, не могут изменить природы
людей и реформировать народы.
Неточные совпадения
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в
то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и
людей // На самом утре наших дней.
Быть можно дельным
человеком // И думать о красе ногтей: // К чему бесплодно спорить с веком? // Обычай деспот меж
людей. // Второй Чадаев, мой Евгений, // Боясь ревнивых осуждений, // В своей одежде был педант // И
то, что мы назвали франт. // Он три часа по крайней мере // Пред зеркалами проводил // И из уборной выходил // Подобный ветреной Венере, // Когда, надев мужской наряд, // Богиня едет в маскарад.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя
людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно и
то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
В самом деле, необыкновенно странны были своею противуположностью
те чувства, которые родились в сердцах троих беседовавших
людей.
Он был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как бы
то ни было,
человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались, а поступил как бы совершенно чужой, за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел, что Собакевич все еще стоял на крыльце и, как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.