Со стороны величайшее чудо истории не видно, неверующему нельзя доказать, что Христос воскрес, тут нет доказательного насилия, но тот, кто увидел это чудо, кто поверил в него,
тот знает, что мертвые встанут для вечной жизни.
Неточные совпадения
Только вера
знает, что рефлексия критической гносеологии над
тем, реально ли бытие и может ли оно быть познано, есть ложь.
Наука ничего не
знает о
том едином разуме, который в силах был бы отрицать чудесное.
В теософических течениях нашего времени нельзя не видеть возрождения гностицизма; это все
то же желание
узнать, не поверив,
узнать, ни от чего не отрекаясь и ни к чему не обязываясь, благоразумно подменив веру знанием.
Когда кантианец так твердо
знает, что в опыте не может быть чуда,
то это понятно, потому что опыт кантианца конструирован рациональными категориями, он сознательно в тисках, на живой опыт надет намордник, и он укусить не может.
Когда я житейски говорю, что твердо
знаю о существовании души у моего ближнего,
то этим я утверждаю элементарную метафизику, основу метафизики наукообразной.
Мы видим и
знаем то, что полюбили и избрали, а
то, от чего отпали, что отвергли,
то перестаем видеть и
знать.
Это все
то же желание
знать невидимые вещи и неспособность в них верить, отказ от подвига веры.
Ведь закономерность действия сил природы ничего не говорит о невозможности существования иных сил и ничего не
знает о
том, что произойдет, когда иные силы войдут в наш мир.
То же я
знаю и обо всем объеме бытия, которое не зависит ни от какого суждения, хотя бы от суждения «сознания вообще», как утверждают гносеологи.
У риккертианцев получается очень смешной вывод: все мистики,
те мистики, которых
знает история, все эти Эккерты, Бемы, Сведенборги, Баадеры, Соловьевы, все они оказываются рационалистами.
А вот
те, которых мы
знаем как явных рационалистов и позитивистов,
те, у кого жизнь не была реализацией и объективацией мистики,
те, вероятно, настоящие мистики.
Вот место в книге Лосского, которое изобличает онтологическую ее подкладку: «Наряду с этим миром конечных вещей мы если не
знаем,
то все же чуем присутствие иного мира, мира абсолютного, где существенная сторона утверждения сохраняется, а отрицания нет: там нет исключительности, внеположности, ограниченности конечного мира.
Наука говорит правду о «природе», верно открывает «закономерность» в ней, но она ничего не
знает и не может
знать о происхождении самого порядка природы, о сущности бытия и
той трагедии, которая происходит в глубинах бытия, это уже в ведении не патологии, а физиологии — учения о здоровой сущности мира, в ведении метафизики, мистики и религии.
Но ложь пантеистического сознания в
том, что оно смешивает все со всем, не отличает Творца от творения, не
знает истины о Троичности, не чувствует мистической диалектики бытия и совершающейся в ней драмы с Лицами.
Христос был распят
тем миром, который ждал своего мирского царя, ждал князя этого мира и не имел
той любви к Отцу, которая помогла бы
узнать Сына.
Но весь смысл явления Христа миру в
том и заключается, чтобы мир свободно
узнал Христа, полюбил Царя в образе Распятого, увидел божественную мощь в кажущемся бессилии и беспомощности.
Самые позитивные историки
знают, что после Христа ось мировой истории изменила свое направление; Христос стал
темой мировой истории.
Св. Исаак Сирианин говорит: «Когда вожделение любви Христовой не препобеждает в тебе до
того, чтобы от радости о Христе быть тебе бесстрастным во всякой скорби своей: тогда
знай, что мир живет в тебе более, нежели Христос.
Для
того же, кто не верит, свободного избрания не совершает, кто только
знает видимые, принуждающие вещи, для
того Христос погиб на кресте и больше ничего.
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Неточные совпадения
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в
то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы
знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре наших дней.
И я лишен
того: для вас // Тащусь повсюду наудачу; // Мне дорог день, мне дорог час: // А я в напрасной скуке трачу // Судьбой отсчитанные дни. // И так уж тягостны они. // Я
знаю: век уж мой измерен; // Но чтоб продлилась жизнь моя, // Я утром должен быть уверен, // Что с вами днем увижусь я…
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что
знала,
то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Он иногда читает Оле // Нравоучительный роман, // В котором автор
знает боле // Природу, чем Шатобриан, // А между
тем две, три страницы // (Пустые бредни, небылицы, // Опасные для сердца дев) // Он пропускает, покраснев, // Уединясь от всех далеко, // Они над шахматной доской, // На стол облокотясь, порой // Сидят, задумавшись глубоко, // И Ленский пешкою ладью // Берет в рассеянье свою.
«Так ты женат! не
знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так пойдем же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на него… // И что ей душу ни смутило, // Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился
тот же тон, // Был так же тих ее поклон.