Неточные совпадения
Нужно совершить переизбрание, избрать новый объект
любви, т. е. отречься от старой
любви к данной действительности, уже мне гарантированной, мне навязанной, сбросить
с себя ветхого человека и родиться к новой жизни в новой, иной действительности.
Вера в воскресение есть акт свободы, свободного избрания, свободной
любви к Христу и, вместе
с тем, акт отречения от своей ограниченности и ограниченности мира.
Основа совершенства и добра — в свободе, в свободной
любви к Богу, в свободном соединении
с Богом, а этот характер всякого совершенства и добра, всякого бытия делает неизбежным мировую трагедию.
Логос — Сын Божий есть предвечный носитель соединенности Творца
с творением,
любви, соединяющей Божество
с человечеством...
В
любви родилось творение, через Логос оно сотворилось, в
любви же, через Логос, оно должно воссоединиться
с Творцом, осуществить свою идею, свой смысл.
Христос есть таинственный примиритель человеческой свободы
с божественным фатумом, Он — та свободная
любовь творения, которая утверждает бытие в Творце.
Богу нужны не жертвы и истязания, а свободная
любовь человека, свободное соединение человеческого
с божеским.
Эпоха, проникнутая сознанием греховности
любви, была эротична до глубины своих основ, создала культ Мадонны и влюбленности в Христа, сблизила культ прекрасной дамы
с вечной женственностью мировой души.
Вся историческая драма религии Нового Завета в том, что Новый Завет человека
с Богом, Завет
любви и свободы не был еще соборным соединением человечества
с Божеством.
Ложная идеология страдания, отождествляющая всякую
любовь с состраданием, требует от человека, чтобы всякое страдание было разделено им, принято на себя.
Великий Инквизитор у Достоевского, враг свободы и враг Христа, говорит
с укором Христу: «Ты возжелал свободной
любви человека, чтобы свободно пошел он за Тобой, прельщенный и плененный Тобою».
Когда Des Esseintes уходит от мира действительного в мир любимых изысканных книг, подобранных
с такой
любовью и знанием, Гюисманс дает целое исследование о латинском декадансе.
Нужно, чтобы общество сначала возродилось, охваченное Третьей Ипостасью —
Любовью, чтоб Иисус сошел, как Он обещал,
с облаков, и царствовал над народами, уподобившимися Его образу».
Я помню море пред грозою: // Как я завидовал волнам, // Бегущим бурной чередою //
С любовью лечь к ее ногам! // Как я желал тогда с волнами // Коснуться милых ног устами! // Нет, никогда средь пылких дней // Кипящей младости моей // Я не желал с таким мученьем // Лобзать уста младых Армид, // Иль розы пламенных ланит, // Иль перси, полные томленьем; // Нет, никогда порыв страстей // Так не терзал души моей!
Агафья Матвеевна собственноручно кроила, подкладывала ватой и простегивала их, припадая к работе своею крепкой грудью, впиваясь в нее глазами, даже ртом, когда надо было откусить нитку, и трудилась
с любовью, с неутомимым прилежанием, скромно награждая себя мыслью, что халат и одеяла будут облекать, греть, нежить и покоить великолепного Илью Ильича.
Запомнил Гриша песенку // И голосом молитвенным // Тихонько в семинарии, // Где было темно, холодно, // Угрюмо, строго, голодно, // Певал — тужил о матушке // И обо всей вахлачине, // Кормилице своей. // И скоро в сердце мальчика //
С любовью к бедной матери // Любовь ко всей вахлачине // Слилась, — и лет пятнадцати // Григорий твердо знал уже, // Кому отдаст всю жизнь свою // И за кого умрет.
«Кити! та самая Кити, в которую был влюблен Вронский, — подумала Анна, — та самая, про которую он вспоминал
с любовью. Он жалеет, что не женился на ней. А обо мне он вспоминает с ненавистью и жалеет, что сошелся со мной».
Неточные совпадения
Тоска
любви Татьяну гонит, // И в сад идет она грустить, // И вдруг недвижны очи клонит, // И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло в устах, // И в слухе шум, и блеск в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, // И соловей во мгле древес // Напевы звучные заводит. // Татьяна в темноте не спит // И тихо
с няней говорит:
Как грустно мне твое явленье, // Весна, весна! пора
любви! // Какое томное волненье // В моей душе, в моей крови! //
С каким тяжелым умиленьем // Я наслаждаюсь дуновеньем // В лицо мне веющей весны // На лоне сельской тишины! // Или мне чуждо наслажденье, // И всё, что радует, живит, // Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье // На душу мертвую давно, // И всё ей кажется темно?
Не ты ль,
с отрадой и
любовью, // Слова надежды мне шепнул?
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! //
Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто
с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я, любя, был глуп и нем.
Адриатические волны, // О Брента! нет, увижу вас // И, вдохновенья снова полный, // Услышу ваш волшебный глас! // Он свят для внуков Аполлона; // По гордой лире Альбиона // Он мне знаком, он мне родной. // Ночей Италии златой // Я негой наслажусь на воле //
С венецианкою младой, // То говорливой, то немой, // Плывя в таинственной гондоле; //
С ней обретут уста мои // Язык Петрарки и
любви.