Неточные совпадения
Я
был бы счастлив, если б книгой этой обострил в современном сознании ряд жгучих религиозно-философских проблем, особенно в сознании
людей, вступивших на путь религиозно-мистический.
Прав Вейнингер, когда говорит, что в каждом
человеке заложено начало гениальности и каждый может
быть в иные минуты жизни гениальным.
Человек обязан
быть дерзновенным, дерзновением воли стяжает он благодатные дары Духа.
Человек имеет не право, а обязанность
быть глашатаем высшей полноты истины, т. е. говорить он прежде всего должен что-то, а не только о чем-то.
У величайшего из
людей, у Апостола Павла,
были встречи и видения потрясающей силы и реальности, он выразил их в догмате искупления.
Безумная мистика Церкви дерзала сказать, что Христос
был и совершенным
человеком и совершенным Богом, что обе природы
были в Нем совершенно соединены, что воля человеческая
была в Нем претворена в волю Пославшего Его; рационалистические ереси всегда говорили, что Христос
был только Бог, а человеческая природа
была в Нем призрачна или что Христос
был только
человек, что воля в Христе
была лишь одна.
Только оставленный с самим собою
человек,
человек покинутый, изолированный мог и должен
был создать философию Канта.
Кантианство убивает не метафизику, не учение о бытии, это
была бы невелика беда, оно убивает само бытие, вернее, оно выражает, отражает в жизни совершившееся угашение бытия, его отдаление от покинутого
человека.
Требование «научной» веры, замены веры знанием
есть, как мы увидим, отказ от свободы, от свободного избрания и от вольного подвига, требование это унижает
человека, а не возвышает его.
Афанасий Великий не обладал философским умом Оригена; он
был не философ, а простой
человек, почти младенец по сравнению с Оригеном.
Рационалистический позитивизм
есть одна из форм замены веры знанием, гностицизм и теософия — другая форма того же; первая форма — для
людей, лишенных фантазии и воображения, дорожащих ограничениями знания, вторая форма — для
людей с фантазией и воображением, дорожащих расширением сферы знания.
Если вера
есть свободный подвиг, то научное знание
есть тяжелый долг труда, возложенный на
человека.
Знание
есть доверие к ограниченному, земному кругозору; в акте научного знания
человек стоит на месте, с которого не все видно, виден лишь небольшой кусок.
Их противоположение
есть лишь болезнь, лишь грех
людей.
Величайшие философы, и христианские и языческие, те, для которых философия
была священной, признавали существование высшего, божественного разума — Логоса, в котором субъект и объект тождественны, и открывали действие Логоса в
человеке.
Логос
есть тождество субъекта и объекта; в нем дана общность
человека и космоса, микрокосма и макрокосма.
Поэтому дело спасения не
было делом насилия над
человеком:
человеку предоставлена свобода выбора, от него ждут подвига веры, подвига вольного отречения от разума этого мира и от смертоносных сил этого мира во имя разума большого и сил благодатных и спасающих.
Природный
человек освобождается путем труда, научное же знание
есть основа этого труда, главное его орудие.
В науке
есть элементы высшего гнозиса, в ней как бы приоткрываются
человеку тайны Божьего творения.
В древнем, дохристианском мире потому нельзя
было овладеть природой, что она
была наполнена духами, от которых
человек зависел.
Таинства древних религий
были только природны, в них сказывалась зависимость
человека от природы.
Чтобы научно познать природу, овладеть ею и подчинить ее себе,
человек должен
был освободиться от духовной власти естества, от трепета перед демонами природы.
Таинства языческих религий
были таинствами зависимости
человека от природы, таинства же христианской религии — таинства, освобождающие
человека от власти естества.
Лишь тогда познание
будет свободно от психологизма и антропологизма, если определяться оно
будет не трансцендентальным
человеком, а трансцендентальной вселенной, т. е. церковью.
Разум не
есть начало рассудочное, интеллектуальное, это цельный, солнечный дух в мире и в
человеке.
Любовь к Богу и
есть познание Бога, любовь к миру и
есть познание мира, любовь к
человеку и
есть познание
человека.
Человек-микрокосм
есть столь же многосложное и многосоставное бытие, как и макрокосм, в нем
есть все, от камня до Божества.
В глубине
человека заложена реальная вселенная, в нем живет вселенский разум, и найденная в
человеке вселенная и вселенский разум всего менее могут
быть названы человеческим субъективизмом, субъективным человеческим «переживанием».
Гнет позитивизма и теории социальной среды, давящий кошмар необходимости, бессмысленное подчинение личности целям рода, насилие и надругательство над вечными упованиями индивидуальности во имя фикции блага грядущих поколений, суетная жажда устроения общей жизни перед лицом смерти и тления каждого
человека, всего человечества и всего мира, вера в возможность окончательного социального устроения человечества и в верховное могущество науки — все это
было ложным, давящим живое человеческое лицо объективизмом, рабством у природного порядка, ложным универсализмом.
Связь
человека с будущим человечеством в порядке смертной природы — фиктивна, иллюзорна; связь эта
есть результат гипноза, безумного самообмана.
Человек перестал даже сознавать, существует ли он реально,
есть ли он нечто в мире, некоторое бытие в себе, потерял самоощущение личности.
Духовное плебейство человеческого происхождения сделали гарантией аристократического будущего
человека:
человек — ничто и потому
будет всем,
человек — червь и потому
будет царем,
человек не божествен по своим истокам и потому именно
будет божественным.
Странность эта определяется желанием построить жизнь независимо от того,
есть ли бытие и что
есть бытие, безотносительно к существу
человека, к его происхождению и предназначению, его месту в мироздании и смыслу его жизни.
Человек должен стать внутренне свободным, достойным свободы и вечной жизни, действительно перестать
быть рабом, а не надевать костюм свободного, не казаться могущественным: он должен сознать свой грех, в котором участвовал, и религиозную связь свою с искуплением.
Освобождение зверя с бушующим в нем хаосом не
есть освобождение
человека, так как подлинный
человек есть часть божественной гармонии.
Древний змий соблазнял
людей тем, что они
будут как боги, если пойдут за ним; он соблазнял
людей высокой целью, имевшей обличие добра, — знанием и свободой, богатством и счастьем, соблазнял через женственное начало мира — праматерь
Еву.
Будьте как боги — в этом нет ничего дурного; цель эта поистине религиозна и божественна; ее Бог поставил перед
людьми, возжелал, чтобы они
были подобны Ему.
Он хотел, чтобы
люди были как боги, это
была Его цель.
Безрелигиозное сознание мысленно исправляет дело Божье и хвастает, что могло бы лучше сделать, что Богу следовало бы насильственно создать космос, сотворить
людей неспособными к злу, сразу привести бытие в то совершенное состояние, при котором не
было бы страдания и смерти, а
людей привлекало бы лишь добро.
Но
человек, занимающий иерархически высшее и центральное положение, призванный
быть добрым царем природы, заразил всю природу, все иерархически низшие существа грехом и отступничеством и стал рабом той низшей природы, перед которой так страшно виновен и которую должен оживить.
Все факты земной человеческой истории имеют единственную и неповторимую важность; жизнь каждого
человека на земле
есть момент абсолютного бытия, и другого такого момента не
будет уже дано для дела спасения.
Индийская идея метемпсихоза чужда и противна христианскому сознанию, так как противоречит религиозному смыслу земной истории человечества, в которой совершается искупление и спасение мира, являлся Бог в конкретном образе
человека, в которой Христос
был единственной, неповторимой точкой сближения и соединения Бога и человечества.
Христос
был один, являлся всего раз на этой земле, в этой истории человечества; спасающее приобщение к Христу совершается для каждого данного
человека в этой его жизни.
Земная жизнь
человека и человечества лишилась бы всякого религиозного смысла, если бы для каждого существа жизнь эта не
была неповторяемым делом спасения, если допустить возможность отложить дело спасения до новых форм существования (метемпсихоз) и перенести в другие миры.
В исторической судьбе человечества неизменно сопутствует ему Промысел Божий; в истории
есть сфера перекрещивающегося соединения человечества с Божеством,
есть мистическая церковь, в которой восстанавливается человечество в своей свободе и достоинстве, которая предупреждает окончательную гибель
человека, поддерживает его в минуты ужаса и переходящего все границы страдания.
Мистерия кровавого жертвоприношения должна
была совершиться, чтобы произошло соединение
человека с Божеством.
В древней стихии рода не
была сознана не только личность
человека, но не
было сознано и единство человечества, обладающее соборной душой и общим назначением.
Пантеистическое чувство бытия, лежавшее в основании язычества,
было не дифференцировано; в этом первоначальном пантеизме не выделялся еще ни
человек, ни человечество, ни смысл человеческой истории; все тонуло в стихии первозданного хаоса, начинавшего лишь оформливаться.
Жертва, принесенная
человеком, его кровь и страдания, не может искупить греха, не спасает, так как не соответствует всей безмерности содеянного преступления и не
есть еще действие совместное с Богом, не
есть еще богодейство.
Новый Завет и
есть завет свободной любви
человека и Бога.
Неточные совпадения
Блажен, кто смолоду
был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто в двадцать лет
был франт иль хват, // А в тридцать выгодно женат; // Кто в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно в очередь добился, // О ком твердили целый век: // N. N. прекрасный
человек.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может
быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные
люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я
был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и
людей // На самом утре наших дней.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель,
было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не
человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно
было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно
было притронуться: они обращались в пыль.
Но за неимением военного поприща, на котором бы, может
быть, он
был честным
человеком, он пакостил и гадил.