Обычное сознание соединяет Перво-Божество с Богом Отцом, но ведь Бог
Отец есть одно из лиц мистической диалектики, есть действующее лицо религиозной драмы, а Перво-Божество лежит под и над этой диалектикой, не участвует в драме в качестве лица.
Неточные совпадения
Философскими усилиями разума пытался Ориген проникнуть в тайну соотношения между Богом
Отцом и Сыном, и мудрости Оригена не дано
было вполне постигнуть эту тайну.
Дитя-Логос — совершенное, равное
Отцу по достоинству, столь же божественное, как и Сам
Отец, дитя это
есть творение, как космос, как идея бытия, каким оно должно
быть.
Бог
Отец потому и творит мир, что у Него
есть Сын, что в Нем пребывает бесконечная Любовь: во имя Сына.
Сын Бога и
есть божественное, идеальное, абсолютно совершенное начало человечности — богосыновства, любящего
Отца и
Отцом любимого.
Но о Перво-Божестве ничего не может
быть сказано, оно невыразимо, отношение к нему уже сверхрелигиозно, само религиозное отношение исчезает там, где прекращается драма действующих лиц, драма
Отца, Сына и Духа и всех лиц творения.
Религия драматична, может
быть лишь у лица и лишь по отношению к лицу, и потому возможна лишь религия
Отца, Сына и Духа.
Перво-Божество
есть Сверх-Сущее; в Нем дано абсолютное тождество Единого и Троичного; оно не
есть один из Трех, подобно Богу
Отцу.
Ветхий Завет еврейский
был откровением Бога
Отца; Ветхий Завет языческий
был откровением мировой души, раскрывавшейся для восприятия Логоса.
Христос
был распят тем миром, который ждал своего мирского царя, ждал князя этого мира и не имел той любви к
Отцу, которая помогла бы узнать Сына.
Сын Божий должен
был быть распят и растерзан в мире, чтобы дитя-мир могло полюбить
Отца и свободно спастись, вернуться в его лоно.
В Великой французской революции и во всех освободительных революциях
была несомненная правда, восстание против несомненной лжи, освобождение от первоначального рабства, но
было и новое зло, обоготворение человеческой стихии, поклонение новому земному богу вместо
Отца Небесного, с которым соединил нас Христос.
[Потрясающий образ Иоахима из Флориды хорошо нарисован в книге Жебара «Мистическая Италия».] «Если Третье Царство — иллюзия, какое утешение может остаться христианам перед лицом всеобщего расстройства мира, который мы не ненавидим лишь из милосердия?» «
Есть три царства: царство Ветхого Завета,
Отца, царство страха; царство Нового Завета, Сына, царство искупления; царство Евангелия от Иоанна, Св.
У одного
отца было два сына. Он сказал им: «Умру — разделите всё пополам». Когда отец умер, сыновья не могли разделиться без спора. Они пошли судиться к соседу. Сосед спросил у них: «Как вам отец велел делиться?» Они сказали: «Он велел делить все пополам». Сосед сказал: «Так разорвите пополам все платья, разбейте пополам всю посуду и пополам разрежьте всю скотину». Братья послушали соседа, и у них ничего не осталось.
— Ваш
отец был настоящий русский, как дитя, — сказала она, и глаза ее немножко покраснели. Она отвернулась, прислушиваясь. Оркестр играл что-то бравурное, но музыка доходила смягченно, и, кроме ее, извне ничего не было слышно. В доме тоже было тихо, как будто он стоял далеко за городом.
Неточные совпадения
Приятно дерзкой эпиграммой // Взбесить оплошного врага; // Приятно зреть, как он, упрямо // Склонив бодливые рога, // Невольно в зеркало глядится // И узнавать себя стыдится; // Приятней, если он, друзья, // Завоет сдуру: это я! // Еще приятнее в молчанье // Ему готовить честный гроб // И тихо целить в бледный лоб // На благородном расстоянье; // Но отослать его к
отцам // Едва ль приятно
будет вам.
Служив отлично-благородно, // Долгами жил его
отец, // Давал три бала ежегодно // И промотался наконец. // Судьба Евгения хранила: // Сперва Madame за ним ходила, // Потом Monsieur ее сменил; // Ребенок
был резов, но мил. // Monsieur l’Abbé, француз убогой, // Чтоб не измучилось дитя, // Учил его всему шутя, // Не докучал моралью строгой, // Слегка за шалости бранил // И в Летний сад гулять водил.
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. //
Отец ее
был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, // Какой у дочки тайный том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его
была сама // От Ричардсона без ума.
Чуть отрок, Ольгою плененный, // Сердечных мук еще не знав, // Он
был свидетель умиленный // Ее младенческих забав; // В тени хранительной дубравы // Он разделял ее забавы, // И детям прочили венцы // Друзья-соседи, их
отцы. // В глуши, под сению смиренной, // Невинной прелести полна, // В глазах родителей, она // Цвела как ландыш потаенный, // Не знаемый в траве глухой // Ни мотыльками, ни пчелой.
Когда бы жизнь домашним кругом // Я ограничить захотел; // Когда б мне
быть отцом, супругом // Приятный жребий повелел; // Когда б семейственной картиной // Пленился я хоть миг единой, — // То, верно б, кроме вас одной, // Невесты не искал иной. // Скажу без блесток мадригальных: // Нашед мой прежний идеал, // Я, верно б, вас одну избрал // В подруги дней моих печальных, // Всего прекрасного в залог, // И
был бы счастлив… сколько мог!