Неточные совпадения
И почти нельзя уже встретить
людей, которые верили бы в философию так,
как верили в Греции,
как верили в Германии в эпоху ее философского расцвета.
Все эти
люди отрицали веру своим сознанием, но они верили в разные вещи, часто столь же невидимые,
как и объекты подлинно религиозной веры.
Требование «научной» веры, замены веры знанием есть,
как мы увидим, отказ от свободы, от свободного избрания и от вольного подвига, требование это унижает
человека, а не возвышает его.
Современность признает лишь область видимых вещей, лишь принудительное принимает, невидимые же вещи в лучшем случае признает лишь
как символы внутреннего состояния
человека.
В познавательном восприятии видимых вещей, в доказательствах, в дискурсивном мышлении
как бы теряется свобода
человека, она не нужна уже.
В дерзновении веры
человек как бы бросается в пропасть, рискует или сломать себе голову, или все приобрести.
Это — разум вселенский, он так же открывается в природе и истории,
как и в
человеке.
В науке есть элементы высшего гнозиса, в ней
как бы приоткрываются
человеку тайны Божьего творения.
Вера, на которую
люди боятся рискнуть, так
как дорожат своей рассудочностью, ничего не отнимает, но все возвращает преображенным в свете божественного разума.
Без Бога, без божественного сознания не только Бога, но и мира и
человека нельзя познать, так
как рациональность субъекта ничего не может поделать с иррациональностью объекта.
Человек-микрокосм есть столь же многосложное и многосоставное бытие,
как и макрокосм, в нем есть все, от камня до Божества.
Человеческий род механически подчинил себе
человека, поработил его своим целям, заставил служить его своему благу, навязал ему свое общее и
как бы объективное сознание.
Но в эпоху ложного субъективизма так же мало находит
человек самого себя, так же мало утверждает свою личность, спасает свою индивидуальность,
как и в эпоху ложного объективизма.
Недостаточно
человека освободить от внешнего насилия,
как то думает социальная религия наших дней, нужно освободиться
человеку от внутреннего зла, которое и рождает насильственную связанность природы и смертоносный ее распад.
Освобождение зверя с бушующим в нем хаосом не есть освобождение
человека, так
как подлинный
человек есть часть божественной гармонии.
Древний змий соблазнял
людей тем, что они будут
как боги, если пойдут за ним; он соблазнял
людей высокой целью, имевшей обличие добра, — знанием и свободой, богатством и счастьем, соблазнял через женственное начало мира — праматерь Еву.
Будьте
как боги — в этом нет ничего дурного; цель эта поистине религиозна и божественна; ее Бог поставил перед
людьми, возжелал, чтобы они были подобны Ему.
Он хотел, чтобы
люди были
как боги, это была Его цель.
Бог лучше знал,
какое творение совершеннее и достойнее, чем рационалистическое, рассудочное сознание
людей, беспомощно останавливающихся перед великой тайной свободы.
Индийская идея метемпсихоза чужда и противна христианскому сознанию, так
как противоречит религиозному смыслу земной истории человечества, в которой совершается искупление и спасение мира, являлся Бог в конкретном образе
человека, в которой Христос был единственной, неповторимой точкой сближения и соединения Бога и человечества.
Для восточных верований в метемпсихоз плоть
человека не имеет никакого значения; душа
человека может перейти в кошку, и потому нет смысла жизни, смысла земной истории, так
как смысл этот тесно связан с утверждением безусловного значения плоти.
После грехопадения
человек не может уже свободно, своими естественными человеческими силами спастись, вернуться к первоисточнику бытия, так
как не свободен уже: природа его испорчена, порабощена стихией зла, наполовину перешла в сферу небытия.
Силой божественной любви Христос возвращает миру и человечеству утраченную в грехе свободу, освобождает человечество из плена, восстанавливает идеальный план творения, усыновляет
человека Богу, утверждает начало богочеловечности,
как оно дано в идее космоса.
В Ветхом Завете и язычестве Бог открывается
человеку как Сила, но он еще не Отец;
люди сознают себя не детьми Бога, а рабами; отношение к Богу основано не на любви и свободе, и на насилии и устрашении.
Христос явился
как единственная и неповторимая точка мировой истории, в которой совершилось самосознание
человека, освобожденного от гипноза стихийных и хаотических сил.
Жертва, принесенная
человеком, его кровь и страдания, не может искупить греха, не спасает, так
как не соответствует всей безмерности содеянного преступления и не есть еще действие совместное с Богом, не есть еще богодейство.
Христос не совершал чудес в истории, отверг этот дьявольский соблазн, так
как в свободе
человека видел смысл истории, так
как чудеса были бы насилием и не оставили бы места для достоинства и заслуги любви к Христу.
Истина о Христе не доказывается силой
человека, а скорее, его слабостью, так
как истина эта в том и заключается, что
человек бессилен сам спастись и спасается через Христа.
Гуманизм окончательно убедил
людей нового времени, что территорией этого мира исчерпывается бытие, что ничего больше нет и что это очень отрадно, так
как дает возможность обоготворить себя.
«Свое» — вот слово, заключающее в себе страшную иронию, так
как ни один из живших и живущих
людей не может реально назвать это «будущее» своим; ни один
человек не войдет в это будущее живым, войдут его истлевшие кости.
Социализм верит, что старый мир разрушится, что над старым злом будет произнесен окончательный суд, что настанет совершенное состояние на земле, царство человеческой правды, что
люди будут
как боги.
Идея ада оправдывается свободным достоинством
человека, так
как свободный
человек не может и не хочет быть спасенным насильственно.
Свободу совести защищает безрелигиозный, холодный к вере мир
как формальное право,
как одно из прав
человека и гражданина; мир же церковный, охраняющий веру, слишком часто и легко свободу совести отрицает и религиозной свободы боится.
Бог
как бы ждет от
человека свободного и творческого почина.
Люди ответственны за мерзость запустения в церкви, так
как они свободны в религиозной жизни.
Когда государство хочет принудить
людей к восприятию истины церкви, оно поступает так же,
как если бы наука хотела принудить
людей воспринять истину веры.
Мистик разрешенного образца может жить в мире,
как и все мирские
люди живут, без юродства, без жертв, без муки отвержения миром, во фраке, причесанный и приглаженный.
Для этого сознания Бог и
человек, божественная и человеческая воля в Христе, дух и плоть, небо и земля так и остаются несоединенными и несоединимыми, так
как чудо претворения и преосуществления малому разуму недоступны.
Сведенборг не в силах постигнуть тайну Троичности Божества, Троичность представляется ему трехбожием; он все говорит, что Христос есть единственный Бог, что Бог —
человек, что Троичность находится внутри Христа,
как Его свойство.
В современной «теософии»,
как и в прежнем люциферианском гнозисе, царит не свобода, а магическая заколдованность бытия и медиумизм
человека.
Личность,
как и свобода, разрушается магией естества и медиумизмом
человека.
В творчестве теургическом нисходит Бог и сам участвует в творческом процессе, в творчестве теургическом
человек зовет Бога себе на помощь, а Бог обращается к
человеку как к сотруднику в завершении дела творения.
Гюисмансу близки только такие
люди,
как Барбе д’Оревили, Бодлэр, Верлен, Малармэ, Вилье де Лиль-Адан.
Католическая мистика полна томлениями по божественному, оставляет божественное вне
человека как предмет подражания и страстного влечения.
Неточные совпадения
В тоске сердечных угрызений, // Рукою стиснув пистолет, // Глядит на Ленского Евгений. // «Ну, что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин с содроганьем // Отходит и
людей зовет. // Зарецкий бережно кладет // На сани труп оледенелый; // Домой везет он страшный клад. // Почуя мертвого, храпят // И бьются кони, пеной белой // Стальные мочат удила, // И полетели
как стрела.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные
люди вот
какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Условий света свергнув бремя, //
Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и
людей // На самом утре наших дней.
«
Какой странный
человек этот Чичиков!» — подумал Тентетников.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно,
как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не
человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.