Существует три типических решения вопроса о взаимоотношении знания и веры, и,
как увидим ниже, решения эти, несмотря на различия, сходятся в том, что одинаково признают коренную противоположность знания и веры, не ищут общей подпочвы в глубине.
Неточные совпадения
Требование «научной» веры, замены веры знанием есть,
как мы
увидим, отказ от свободы, от свободного избрания и от вольного подвига, требование это унижает человека, а не возвышает его.
Религиозная вера вырождается в морализм и в постулаты воли, так
как перестают
видеть реальность бытия и реальность Божества, оторвавшись от источника.
Как мы
увидим ниже, вера есть функция воли, но вера
как субъективное и произвольное психологическое состояние, зависящее от ограничения знания и от настроений, есть или эстетическая забава, или моральное малодушие.
Само зарождение автономной философии нового времени заключало уже в себе грех рационалистической разорванности и рассеченности,
как мы
видели в предшествующей главе.
Другим соблазном оторванного познающего субъекта является желание признать себя творцом бытия,
увидеть в действительности
как бы копирование самого себя.
Субъект и объект остаются разорванными и для волюнтаризма, и для иррационализма, так
как они не
видят третьего начала, общего для субъекта и объекта, — большого разума, Логоса.
Этот методологический прием, заимствованный у критицистов, не только не обязателен для Лосского, но,
как мы
увидим, внутренне для него противоречив, так
как его теория знания не пропедевтическая, а онтологическая и внутренне не может не быть таковой.
Индивидуалистический эмпиризм полагает, что весь опыт есть мое субъективное состояние, в то время
как универсальный эмпиризм Лосского
видит в опыте саму живую действительность в ее необъятности.
С этим,
как мы
увидим ниже, связано для Лосского большое затруднение, которое подкапывает всю его теорию восприятия.
Лосский не
видит дефектов в нашем познании, так
как задается целью строить пропедевтическую гносеологию и отрицает, чтобы дефекты лежали в самом механизме познания, в гносеологической природе восприятия.
Само противоположение субъекта и объекта, самоубийственное рационализирование всего живого в познании есть,
как мы
видели, результат того же заболевания бытия, которое превратило его во временное, пространственное, материальное и логическое.
Соблазн манихейского дуализма, соблазн
увидеть два равносильных начала бытия, двух богов, в том и коренится, что абсолютное и относительное рассматривают в одной плоскости,
как соотносительные и конкурирующие силы.
Христос не совершал чудес в истории, отверг этот дьявольский соблазн, так
как в свободе человека
видел смысл истории, так
как чудеса были бы насилием и не оставили бы места для достоинства и заслуги любви к Христу.
Нельзя отрицать язычества, безумно
видеть в нем злой соблазн; язычество было подлинным откровением, но первоначальным, неполным, односторонним, и были глубокие, мистические причины гибели язычества
как религии.
Теософия не
видит той вины, которая связана с бездонной тайной свободы, свободы сверхприродной, не вмещающейся ни в
какую эволюцию, хотя бы и эволюцию иных миров.
Неточные совпадения
Ответа нет. Он вновь посланье: // Второму, третьему письму // Ответа нет. В одно собранье // Он едет; лишь вошел… ему // Она навстречу.
Как сурова! // Его не
видят, с ним ни слова; // У!
как теперь окружена // Крещенским холодом она! //
Как удержать негодованье // Уста упрямые хотят! // Вперил Онегин зоркий взгляд: // Где, где смятенье, состраданье? // Где пятна слез?.. Их нет, их нет! // На сем лице лишь гнева след…
И постепенно в усыпленье // И чувств и дум впадает он, // А перед ним воображенье // Свой пестрый мечет фараон. // То
видит он: на талом снеге, //
Как будто спящий на ночлеге, // Недвижим юноша лежит, // И слышит голос: что ж? убит. // То
видит он врагов забвенных, // Клеветников и трусов злых, // И рой изменниц молодых, // И круг товарищей презренных, // То сельский дом — и у окна // Сидит она… и всё она!..
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке,
видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их в ящик и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но мысль одна его объемлет; // В нем сердце грустное не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он
видит Ольгу пред собой. // Владимир книгу закрывает, // Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат и льются. Их читает // Он вслух, в лирическом жару, //
Как Дельвиг пьяный на пиру.
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу
видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было:
как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же,
как была.