Неточные совпадения
Философия церковная есть философия, приобщенная к жизни мировой души, обладающая мировым смыслом — Логосом, так как Церковь
и есть душа
мира, соединившаяся с Логосом.
Протестантизм порвал мистические нити, связывавшие человека с церковью, с соборностью, с душою
мира, т. е. с бытием
и таинственной его преемственностью.
Поэтому протестантизм перенес центр тяжести жизни
и познания в субъективный
мир человека, в изолированную, предоставленную себе душу.
Протестантизм, порвав с объективным бытием, перевел человека в
мир внутренней субъективности
и тем породил крайнюю, отвлеченную духовность.
Церковь может принять это обвинение
и с гордостью сказать: да, в Церкви христианской много языческого материализма
и реализма, потому что в ней есть душа
мира, та душа
мира, которая в язычестве раскрывалась для восприятия Логоса.
Протестантизм весь переходит в субъективный
мир духа, он порывает с тайнами
и таинствами объективного бытия, соборной души
мира, матери-земли.
В соборном, церковном опыте дано бытие, душа
мира, мать-земля до рационалистического распадения на субъект
и объект, до всякого отвлеченного знания.
Отречение от разума
мира сего — безумие в Боге есть высший подвиг свободы, а не рабство
и мракобесие: отречением от малого разума, преодолением ограниченности логики обретается разум большой, входит в свои права Логос.
Именно те, которые переносят веру
и мистику исключительно в субъективную действительность человеческого духа, те, которые отрицают мистическую реальность бытия
и пути соединения с ней, отрицают чудесную тайну преосуществления в
мире объективном, в мировой душе, те должны быть признаны рационалистами.
Отщепленной от народного целого интеллигенции всего
мира поверилось, что она окончательно вступила в третий фазис развития, окончательно освободилась от пережитков прошлого, что знанием для нее исчерпывается восприятие
мира и сознательное отношение к
миру, что все человечество тогда лишь станет на высоту самосознания, когда вырвет из своей души семя веры
и отдастся гордому, самодержавному, всесильному знанию.
У каждой живой души есть не только научное, но
и метафизическое
и мифологическое отношение к
миру.
И вот тайна природы Христа, тайна соотношения между первой
и второй ипостасью открылась именно Афанасию,
и за Афанасием пошел весь христианский
мир.
В акте веры есть уже начало искупления вины,
и в нем дано виденье невидимых вещей иного
мира.
Этот компромиссный дуализм признает
и знание,
и веру, но в известных пропорциях, с ограничениями,
и пытается установить ложный
мир знания
и веры.
Человек остался одиноким сам с собой, перед бездной пустоты, отрезанным от живой конкретности,
и ему осталось лишь постулировать утешительное, лишь субъективно воссоздавать утерянную божественность в
мире.
Воспринимаемая мною чернильница принудительно мне дана, как
и связь частей суждения; она меня насилует, как
и весь
мир видимых вещей; я не свободен принять ее или не принять.
Кант так далеко заходит в своем рационализме, что для него вся действительность, все живое бытие есть продукт знания, мышления:
мир созидается категориями субъекта,
и ничто не в силах из этих тисков освободиться, ничего не является само по себе, независимо от того, что навязывается субъектом.
Да
и само существование внешнего
мира утверждается лишь верой.
Почему бытие этого
мира кажется нам таким несомненным, таким принудительным, бытие же
мира иного кажется сомнительным
и необязательным?
Воля наша избрала данный нам в опыте
мир, «этот»
мир, объектом своей любви,
и он стал для нас принудителен, стал навязчив.
«Поверив» в этот
мир, мы стали «знать» его; от силы веры нашей в этот
мир знание наше этого
мира стало обязательным
и твердым.
От
мира же иного воля наша отвернулась, наша вера в иной
мир или слаба, или совсем отсутствует, поэтому мы не знаем иного
мира, наше отношение к нему необязательно
и непринудительно.
Мир невидимых, нами утерянных вещей дается нам лишь вольным подвигом отречения, лишь риском
и опасностью веры.
Знание этого
мира основано на исконной
и исключительной вере в него; знание
мира иного предполагает прежде всего отречение от этой исключительной
и исконной веры
и свободную веру в иной
мир.
В вере, в обличении невидимых вещей, в волевом избрании иных
миров есть риск
и опасность.
Подмена же веры знанием в данных условиях
мира есть отказ от свободного выбора, есть трусость перед опасностью, перед проблематическим, предпочтение гарантированного
и безопасного, т. е. жизнь под принуждением данной природной действительности.
Мир знания
и веры условно даны как разные порядки, но они могут быть сведены к единству.
Вечное религиозное выражение этой борьбы двух разумов дает Апостол Павел, когда говорит: «Будь безумным, чтобы быть мудрым»,
и еще: «Мудрость
мира сего есть безумие перед Богом».
Это
и значит, что в «безумии», в отречении от малого разума есть стяжание себе большого разума, а в «мудрости
мира сего», в торжестве малого разума отсутствует большой разум, есть «безумие перед Богом».
Через отречение от малого разума, от рассудка
и приобщение к большому разуму, к Логосу, человек прозревает сквозь хаос, сквозь фатум природы Разум
мира, Смысл
мира.
Лишь религиозные философы окончательно возвышаются над «мудростью
мира сего»
и становятся «безумными», т. е. «мудрыми».
Но представим себе, что стены разбиты
и ворвались в эту комнату силы иного, трансцендентного по отношению к ней
мира, силы, отличные от действующих в этом помещении.
И весь
мир, весь природный порядок есть замкнутое помещение, в котором закономерно действуют данные в нем силы.
Ведь закономерность действия сил природы ничего не говорит о невозможности существования иных сил
и ничего не знает о том, что произойдет, когда иные силы войдут в наш
мир.
Что Христос умер на кресте смертью раба, что Правда была распята, — это факт, который все знают, который принуждает
и насилует, его признание не требует ни веры, ни любви; этот страшный факт дан всему
миру, познан
миром.
Что Христос воскрес, что Правда победила в
мире зло, вырвала корень зла — смерть, это не дано как факт принудительный
и доказательный.
Спаситель явился
миру в образе раба, а не царя,
и был раздавлен силами этого
мира,
и принял смерть по законам этого
мира.
Поэтому дело спасения не было делом насилия над человеком: человеку предоставлена свобода выбора, от него ждут подвига веры, подвига вольного отречения от разума этого
мира и от смертоносных сил этого
мира во имя разума большого
и сил благодатных
и спасающих.
Вера в воскресение есть акт свободы, свободного избрания, свободной любви к Христу
и, вместе с тем, акт отречения от своей ограниченности
и ограниченности
мира.
Закон тождества
и есть необходимое для мышления выражение ограниченного состояния
мира, приспособление нашей разумной природы к состоянию естества.
В данном
мире и в отношении к данному
миру можно мыслить лишь по законам логики, лишь в согласии с законом тождества.
В ограниченном
мире А не может быть в одно
и то же время
и А
и не А, третье в этом
мире исключается.
Но в принудительно данном
мире закон тождества
и другие законы логики остаются обязательными
и не могут быть отменены.
Вина умопостигаемой воли всей мировой души
и всех существ
мира отрывает от истоков бытия, рождает раздор
и вражду в
мире.
Вина делает
мир подвластным закономерной необходимости, пространственности
и временности, заключает познающее существо в темницу категорий.
Неразумность, бессмысленность всего
мира признается современной философией,
и потому не смеет она говорить о неразумности
и бессмысленности чудесного.
И вера должна уважать знание как необходимое добро в данном дефектном состоянии
мира и человечества.
Христианство освободило языческий
мир от демономании, изгнало демонов из природы, механизировало природу
и тем открыло путь для подчинения природы.
Тайна соотношения между причиной
и следствием остается закрытой для научного взгляда на
мир.
Научному пониманию
мира в категории причинности открывается в
мире только закономерность
и необходимость, но не открывается в
мире разум, смысл.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы //
И заиграет яркий день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, //
И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет
мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной //
И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
И так они старели оба. //
И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, //
И новый он приял венец. // Он умер в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми
и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он был простой
и добрый барин, //
И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб
и бригадир, // Под камнем сим вкушает
мир.
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, //
И ум, еще в сужденьях зыбкой, //
И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать //
И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; //
И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит
мира совершенству; // Простим горячке юных лет //
И юный жар
и юный бред.
Но я отстал от их союза //
И вдаль бежал… Она за мной. // Как часто ласковая муза // Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со мной скакала на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу
миров.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно
и то же) // Его честили так
и сяк. // Врагов имеет в
мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.