Все технические, экономические, политические, медицинские и в лучшем, светлом смысле магические способы противодействия злым силам
в свете религиозного сознания не отбрасываются, а лишь претворяются.
Неточные совпадения
В ней сознательно проводится метод исхождения, а не прихождения, исхождения из того, что открылось, увиделось как
свет, а не прихождения к тому, что еще не открылось, не увиделось и погружено
в тьму.
Гносеология, как и все на
свете, требует своего оправдания
в религиозной жизни.
Нелепо было бы отрицать значение дискурсивного мышления; без него мы не можем познавать, так как слишком удалились от первоисточника
света; но нельзя искать основ знания
в дискурсивном мышлении.
И наука, и философия должны подчиниться
свету религиозной веры не для упразднения своих истин, а для просветления этих истин
в полноте знания и жизни.
Мы же полагаем, что
в безмерной области первичного, нерационализированного сознания есть царство
света, а не только тьмы, космоса, а не только хаоса.
В этот темный хаос вносят
свет лишь ценности и нормы, но они сами рационалистические дети сознания.
Свет есть только
в рационализированном сознании,
в знании, до этого и вне этого нет
света и нет бытия.
Знание есть путь от хаоса к космосу, от тьмы к
свету, и не потому, что познающий субъект своим трансцендентальным сознанием оформливает бытие и распространяет на него рациональный
свет, а потому, что само бытие просветляется и оформляется
в акте самопознания.
Только
в церкви растение растет и познается, вне церкви оно погибает и погружается
в тьму, так как лишено солнечного
света.
Теперь вопрос о происхождении зла представляется нам
в ином
свете.
Мистика, как всегда, была лишь переходным состоянием; она предшествовала эпохе сильного религиозного
света, которого
в самой мистике еще не было.
И ничего не могли выдумать прогрессисты кроме того, что заключалось
в части апокалиптических пророчеств, но части, оторванной от целого и потому лишенной высшего
света.
Настоящая мистика претендует на верховное значение, ее нельзя загнать
в темный угол и запретить ей из него выходить на
свет Божий.
Мистика имеет свой внутренний источник
света и не нуждается
в назойливом полицейском фонаре малого разума.
Мертвенно и реакционно то религиозное сознание, которое принижает творчество, не видит
в творческом подъеме божественного
света.
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» // И неотвязчивый лорнет // Он обращает поминутно // На ту, чей вид напомнил смутно // Ему забытые черты. // «Скажи мне, князь, не знаешь ты, // Кто там в малиновом берете // С послом испанским говорит?» // Князь на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты не был
в свете. // Постой, тебя представлю я». — // «Да кто ж она?» — «Жена моя».
Автор признается, этому даже рад, находя, таким образом, случай поговорить о своем герое; ибо доселе, как читатель видел, ему беспрестанно мешали то Ноздрев, то балы, то дамы, то городские сплетни, то, наконец, тысячи тех мелочей, которые кажутся только тогда мелочами, когда внесены в книгу, а покамест обращаются
в свете, почитаются за весьма важные дела.
— Господа, — сказал он, — это ни на что не похоже. Печорина надо проучить! Эти петербургские слётки всегда зазнаются, пока их не ударишь по носу! Он думает, что он только один и жил
в свете, оттого что носит всегда чистые перчатки и вычищенные сапоги.
Видишь, Родя, чтобы сделать
в свете карьеру, достаточно, по-моему, всегда сезон наблюдать; если в январе спаржи не потребуешь, то несколько целковых в кошельке сохранишь; то же в отношении и к сей покупке.
Иные рассуждали с жаром, другие даже держали пари; но бо́льшая часть была таких, которые на весь мир и на все, что ни случается
в свете, смотрят, ковыряя пальцем в своем носу.
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос
света //
В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда,
в туз из пистолета //
В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и
в сраженье // Раз
в настоящем упоенье // Он отличился, смело
в грязь // С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался
в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери //
В долг осушать бутылки три.
С семьей Панфила Харликова // Приехал и мосье Трике, // Остряк, недавно из Тамбова, //
В очках и
в рыжем парике. // Как истинный француз,
в кармане // Трике привез куплет Татьяне // На голос, знаемый детьми: // Réveillez-vous, belle endormie. // Меж ветхих песен альманаха // Был напечатан сей куплет; // Трике, догадливый поэт, // Его на
свет явил из праха, // И смело вместо belle Nina // Поставил belle Tatiana.
Был вечер. Небо меркло. Воды // Струились тихо. Жук жужжал. // Уж расходились хороводы; // Уж за рекой, дымясь, пылал // Огонь рыбачий.
В поле чистом, // Луны при
свете серебристом //
В свои мечты погружена, // Татьяна долго шла одна. // Шла, шла. И вдруг перед собою // С холма господский видит дом, // Селенье, рощу под холмом // И сад над светлою рекою. // Она глядит — и сердце
в ней // Забилось чаще и сильней.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и
свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… //
В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще
в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Дай оглянусь. Простите ж, сени, // Где дни мои текли
в глуши, // Исполнены страстей и лени // И снов задумчивой души. // А ты, младое вдохновенье, // Волнуй мое воображенье, // Дремоту сердца оживляй, //
В мой угол чаще прилетай, // Не дай остыть душе поэта, // Ожесточиться, очерстветь // И наконец окаменеть //
В мертвящем упоенье
света, //
В сем омуте, где с вами я // Купаюсь, милые друзья!