В этом только смысле можно сказать, что всякая теория познания имеет онтологический базис, т. е. не может уклониться от утверждения той истины, что познание
есть часть жизни, жизни, данной до рационалистического рассечения на субъект и объект.
Логическая же и грамматическая противоположность между абсолютным и относительным никакого реального соотношения за собою не скрывает.] не есть иное бытие и не
есть часть того же бытия, а есть небытие, в духе небытия зачалось и пребывает.
Неточные совпадения
Только сакраментальная философия может
быть органической функцией жизни, полицейские философия
есть механически отсеченная, отвлеченно мертвая
часть.
Что в эмпиризме заключена огромная и неопровержимая
часть истины, об этом почти не может
быть спора.
Большая
часть философов допускает, что в нашем познании
есть какой-то дефект, что наш познавательный механизм — не здоровый, а больной.
Но ведь «не
есть», «нет» — тоже
часть суждения.
Я не хочу, цельным духом своим не хочу находиться во власти номинализма языка и формализма логики, для которых «бытие» форма суждения, во всяком изреченном «
есть» дана лишь
часть суждения.
Я знаю, знаю, что не мое бытие и не бытие мира зависит ох суждения, от связки «
есть», а суждение со всеми его
частями зависит от моего бытия и бытия мира.
«Бытие» не зависит от того, что суждение изрекает свое «
есть», так как эта
часть суждения готова назвать существующей и дыру в кольце.
«Шар, составляющий содержание нашего восприятия, и
есть именно
часть мира не-я».
Пространство, время, все категории познания, все законы логики
суть свойства самого бытия, а не субъекта, не мышления, как думает большая
часть гносеологических направлений.
Болезнь эта прежде всего выразилась в том, что все стало временным, т. е. исчезающим и возникающим, умирающим и рождающимся; все стало пространственным и отчужденным в своих
частях, тесным и далеким, требующим того же времени для охватывания полноты бытия; стало материальным, т. е. тяжелым, подчиненным необходимости; все стало ограниченным и относительным; третье стало исключаться, ничто уже не может
быть разом А и не-А, бытие стало бессмысленно логичным.
В этом,
быть может, тайна всякого мифа, который всегда заключает в себе
часть истины, за которым всегда скрывается некоторая реальность.
Космическая атмосфера богосыновства давно уже назревала в мире, в разных
частях мира
было уже много христианского.
Все уже
было в мире по
частям, все назрело, все подготовилось, но Самого Христа еще не
было.
Человечество должно
было в избранной своей
части принять внутрь себя Христа, обожить человеческую природу слиянием с Христом.
Спасение мира
есть устранение противоположности между Христом и миром — двумя детьми Бога, проникновение Христа во все клетки мира, свободное принятие Христа всеми
частями мира.
Католический разрыв церковного общества на две
части сказался еще в том, что мир
был лишен священного писания как непосредственного источника религиозной жизни и духовенство стало между Евангелием и душами человеческими.
Он вышел, весь дрожа от какого-то дикого истерического ощущения, в котором между тем
была часть нестерпимого наслаждения, — впрочем, мрачный, ужасно усталый. Лицо его было искривлено, как бы после какого-то припадка. Утомление его быстро увеличивалось. Силы его возбуждались и приходили теперь вдруг, с первым толчком, с первым раздражающим ощущением, и так же быстро ослабевали, по мере того как ослабевало ощущение.
Для нее весь он, со всеми его привычками, мыслями, желаниями, со всем его душевным и физическим складом, был одно — любовь к женщинам, и эта любовь, которая, по ее чувству, должна была быть вся сосредоточена на ней одной, любовь эта уменьшилась; следовательно, по ее рассуждению, он должен
был часть любви перенести на других или на другую женщину, — и она ревновала.
Николай Петрович попал в мировые посредники и трудится изо всех сил; он беспрестанно разъезжает по своему участку; произносит длинные речи (он придерживается того мнения, что мужичков надо «вразумлять», то
есть частым повторением одних и тех же слов доводить их до истомы) и все-таки, говоря правду, не удовлетворяет вполне ни дворян образованных, говорящих то с шиком, то с меланхолией о манципации (произнося ан в нос), ни необразованных дворян, бесцеремонно бранящих «евту мунципацию».
Неточные совпадения
Свой слог на важный лад настроя, // Бывало, пламенный творец // Являл нам своего героя // Как совершенства образец. // Он одарял предмет любимый, // Всегда неправедно гонимый, // Душой чувствительной, умом // И привлекательным лицом. // Питая жар чистейшей страсти, // Всегда восторженный герой // Готов
был жертвовать собой, // И при конце последней
части // Всегда наказан
был порок, // Добру достойный
был венок.
Был вечер. Небо меркло. Воды // Струились тихо. Жук жужжал. // Уж расходились хороводы; // Уж за рекой, дымясь, пылал // Огонь рыбачий. В поле чистом, // Луны при свете серебристом // В свои мечты погружена, // Татьяна долго шла одна. // Шла, шла. И вдруг перед собою // С холма господский видит дом, // Селенье, рощу под холмом // И сад над светлою рекою. // Она глядит — и сердце в ней // Забилось
чаще и сильней.
Он умел затаить
часть деньжонок, как ни чутко
было обоняние наехавшего на следствие начальства.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель,
было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные
части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно
было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно
было притронуться: они обращались в пыль.
Учителей у него
было немного: большую
часть наук читал он сам. И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений и взглядов, которыми любят пощеголять молодые профессора, он умел в немногих словах передать самую душу науки, так что и малолетнему
было очевидно, на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что всего нужнее человеку наука жизни, что, узнав ее, он узнает тогда сам, чем он должен заняться преимущественнее.