Неточные совпадения
Требование «научной» веры, замены веры знанием
есть, как мы
увидим, отказ от свободы, от свободного избрания и от вольного подвига, требование это унижает человека, а не возвышает его.
Как мы
увидим ниже, вера
есть функция воли, но вера как субъективное и произвольное психологическое состояние, зависящее от ограничения знания и от настроений,
есть или эстетическая забава, или моральное малодушие.
Но, как
увидим, и замена знания верой
была бы отказом нести бремя мировой фактичности, с которой мы связаны по собственной вине.
Религиозная философия
видит, что противоположность знания и веры
есть лишь аберрация слабого зрения.
Именно те и должны
быть названы рационалистами, которые всюду
видят рационализацию и вне рационализации допускают лишь «переживание».
Этот методологический прием, заимствованный у критицистов, не только не обязателен для Лосского, но, как мы
увидим, внутренне для него противоречив, так как его теория знания не пропедевтическая, а онтологическая и внутренне не может не
быть таковой.
Индивидуалистический эмпиризм полагает, что весь опыт
есть мое субъективное состояние, в то время как универсальный эмпиризм Лосского
видит в опыте саму живую действительность в ее необъятности.
Вначале философия брала прежде бытие, потом мышление, в дальнейшем своем развитии стала брать прежде мышление, потом бытие, теперь философия вновь возвращается к тому состоянию, когда она сознательно уже, изведав все соблазны рационализма, скептицизма, критицизма,
будет брать прежде бытие, потом мышление,
увидит в мышлении функцию бытия.
Само противоположение субъекта и объекта, самоубийственное рационализирование всего живого в познании
есть, как мы
видели, результат того же заболевания бытия, которое превратило его во временное, пространственное, материальное и логическое.
Человечество должно
было пройти все стадии первоначального, естественного откровения, пережить языческий политеизм, индийское мироотрицание и иудейское единобожие, должно
было достигнуть высших ступеней философского самосознания в Греции и совершить полные предчувствий греческие мистерии, должно
было устроиться римское всемирное царство, объединяющее человечество в мировой культуре, чтобы мир созрел для явления Христа, чтобы тоскующее, жаждущее человечество
увидело Логос во плоти.
Только однажды в истории мира
была дана возможность
увидеть Бога в человеческом образе, и то
было чудом истории, единственным по своему значению, чудесным фактом искупления и спасения.
Гарнак
видит интеллектуализм в христианской догматике и призывает к простой сердечности в отношении к Христу, не решая вопроса о том, кто
был Христос.
Христос не совершал чудес в истории, отверг этот дьявольский соблазн, так как в свободе человека
видел смысл истории, так как чудеса
были бы насилием и не оставили бы места для достоинства и заслуги любви к Христу.
И самое сильное препятствие,
быть может, в том, что не
видят чуда от веры в Христа, что поверивший в Христа все еще остается слабым человеком.
Романтики всегда возвращались и
будут возвращаться к средневековью,
видят там родственное себе томление.
Религиозное сознание
видит в истории трагедию, которая имела начало и
будет иметь конец.
Революционер сам хочет
быть Христом, и эта жажда жертвы мешает ему
увидеть Христа, поверить в Единого Спасителя.
Нельзя отрицать язычества, безумно
видеть в нем злой соблазн; язычество
было подлинным откровением, но первоначальным, неполным, односторонним, и
были глубокие, мистические причины гибели язычества как религии.
Сознание, освобожденное от гипнотической власти обожествленного страдания,
увидит, что сущность мира не
есть страдание и сущность любви не
есть только сострадание.
«En route» заканчивается словами: «Если бы, — говорит Гюисманс, думая о писателях, которых ему трудно
будет не
увидеть, — если бы они знали, насколько они ниже последнего из послушников, если бы они могли вообразить себе, насколько божественное опьянение свинопасов траппистов мне интереснее и ближе всех их разговоров и книг!
Скоро,
быть может, мы
увидим возрождение католической литературы, подобное тому, которое
видело начало XIX века.
Неточные совпадения
Был вечер. Небо меркло. Воды // Струились тихо. Жук жужжал. // Уж расходились хороводы; // Уж за рекой, дымясь, пылал // Огонь рыбачий. В поле чистом, // Луны при свете серебристом // В свои мечты погружена, // Татьяна долго шла одна. // Шла, шла. И вдруг перед собою // С холма господский
видит дом, // Селенье, рощу под холмом // И сад над светлою рекою. // Она глядит — и сердце в ней // Забилось чаще и сильней.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни
было, гляди… // В той кучке,
видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани
видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный
был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу
видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то
было: как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же, как
была.
Прекрасны вы, брега Тавриды, // Когда вас
видишь с корабля // При свете утренней Киприды, // Как вас впервой
увидел я; // Вы мне предстали в блеске брачном: // На небе синем и прозрачном // Сияли груды ваших гор, // Долин, деревьев, сёл узор // Разостлан
был передо мною. // А там, меж хижинок татар… // Какой во мне проснулся жар! // Какой волшебною тоскою // Стеснялась пламенная грудь! // Но, муза! прошлое забудь.