Но человек, занимающий иерархически высшее и центральное положение, призванный
быть добрым царем природы, заразил всю природу, все иерархически низшие существа грехом и отступничеством и стал рабом той низшей природы, перед которой так страшно виновен и которую должен оживить.
Неточные совпадения
Древний змий соблазнял людей тем, что они
будут как боги, если пойдут за ним; он соблазнял людей высокой целью, имевшей обличие
добра, — знанием и свободой, богатством и счастьем, соблазнял через женственное начало мира — праматерь
Еву.
Зло не
есть особая, самобытная стихия, противостоящая стихии
добра, как то думает дуалистическое сознание.
Безрелигиозное сознание мысленно исправляет дело Божье и хвастает, что могло бы лучше сделать, что Богу следовало бы насильственно создать космос, сотворить людей неспособными к злу, сразу привести бытие в то совершенное состояние, при котором не
было бы страдания и смерти, а людей привлекало бы лишь
добро.
Творец не создал необходимо и насильственно совершенного и
доброго космоса, так как такой космос не
был бы ни совершенным, ни
добрым в своей основе.
Но и для философствующего разума ясно, что насильственное
добро, насильственная прикованность к Богу не имела бы никакой ценности, что существо, лишенное свободы избрания, свободы отпадения, не
было бы личностью.
Если начальным в мировой истории
была свобода выбора
добра и зла, то конечным
будет свобода утверждения
добра, так как зло
будет сознано как окончательное рабство.
Процесс истории не
есть прогрессирующее возвращение человечества к Богу по прямой линии, которое должно закончиться совершенством этого мира: процесс истории двойствен; он
есть подготовление к концу, в котором должно
быть восстановлено творение в своей идее, в своем смысле, освобождено и очищено человечество и мир для последнего выбора между
добром и злом.
Для явления окончательного
добра должен
был совершиться процесс истории, и потому все эпохи истории имеют глубокий религиозный смысл.
Будущее двойственно, в нем зло должно
быть окончательно отделено от
добра.
Тварная человеческая природа
есть и величайшее
добро, и величайшее зло.
Мнить самого себя спасителем и придавать своей жертве мировое искупляющее значение
есть большой соблазн ложной антропологии, соблазн зла, принявшего обличие
добра.
Страдание не
есть ни
добро, ни зло, оно — результат зла, который должен
быть мужественно изжит.
Если же не по своей вине гибнет существо, то это не
есть гибель, такое существо не погибает, такое существо, возжаждав
добра и божественной жизни, всегда может спастись.
Не только зло должно
быть побеждено подвигом аскетическим, но и
добро должно
быть создано подвигом творческим.
«Но в таком случае это
будет земной рай!» «Да, это — царство свободы,
добра, любви!» «Нужно делать различие между явлением Параклета и победоносным возвращением Христа.
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее
был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, // Какой у дочки тайный том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его была сама // От Ричардсона без ума.
И, может быть, я завтра умру!.. и не останется на земле ни одного существа, которое бы поняло меня совершенно. Одни почитают меня хуже, другие лучше, чем я в самом деле… Одни скажут: он
был добрый малый, другие — мерзавец. И то и другое будет ложно. После этого стоит ли труда жить? а все живешь — из любопытства: ожидаешь чего-то нового… Смешно и досадно!
— О! да этот будет со временем добрый полковник! — говорил старый Тарас. — Ей-ей,
будет добрый полковник, да еще такой, что и батька за пояс заткнет!
Раз решив сам с собою, что он счастлив своею любовью, пожертвовал ей своим честолюбием, взяв, по крайней мере, на себя эту роль, — Вронский уже не мог чувствовать ни зависти к Серпуховскому, ни досады на него за то, что он, приехав в полк, пришел не к нему первому. Серпуховской
был добрый приятель, и он был рад ему.
Неточные совпадения
Свой слог на важный лад настроя, // Бывало, пламенный творец // Являл нам своего героя // Как совершенства образец. // Он одарял предмет любимый, // Всегда неправедно гонимый, // Душой чувствительной, умом // И привлекательным лицом. // Питая жар чистейшей страсти, // Всегда восторженный герой // Готов
был жертвовать собой, // И при конце последней части // Всегда наказан
был порок, //
Добру достойный
был венок.
И так они старели оба. // И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, // И новый он приял венец. // Он умер в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он
был простой и
добрый барин, // И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб и бригадир, // Под камнем сим вкушает мир.
Татьяна любопытным взором // На воск потопленный глядит: // Он чудно вылитым узором // Ей что-то чудное гласит; // Из блюда, полного водою, // Выходят кольца чередою; // И вынулось колечко ей // Под песенку старинных дней: // «Там мужички-то всё богаты, // Гребут лопатой серебро; // Кому
поем, тому
добро // И слава!» Но сулит утраты // Сей песни жалостный
напев; // Милей кошурка сердцу дев.
Пошли приветы, поздравленья: // Татьяна всех благодарит. // Когда же дело до Евгенья // Дошло, то девы томный вид, // Ее смущение, усталость // В его душе родили жалость: // Он молча поклонился ей; // Но как-то взор его очей //
Был чудно нежен. Оттого ли, // Что он и вправду тронут
был, // Иль он, кокетствуя, шалил, // Невольно ль, иль из
доброй воли, // Но взор сей нежность изъявил: // Он сердце Тани оживил.
Но муж любил ее сердечно, // В ее затеи не входил, // Во всем ей веровал беспечно, // А сам в халате
ел и
пил; // Покойно жизнь его катилась; // Под вечер иногда сходилась // Соседей
добрая семья, // Нецеремонные друзья, // И потужить, и позлословить, // И посмеяться кой о чем. // Проходит время; между тем // Прикажут Ольге чай готовить, // Там ужин, там и спать пора, // И гости едут со двора.