Человек, закупоренный в себе, и
есть существо несвободное, не определяемое глубиной, а определяемое извне мировой необходимостью, в которой все разорвано, враждебно одно другому, выпало из глубины, т. е. не духовно.
Неточные совпадения
Война
есть внутренняя трагедия для каждого
существа, она бесконечно серьезна.
В христианском человечестве мессианское сознание может
быть обращено лишь вперед, лишь к Христу Грядущему, ибо по
существу это сознание — пророческое.
Все социальные учения XIX века
были лишены того сознания, что человек — космическое
существо, а не обыватель поверхностной общественности на поверхности земли, что он находится в общении с миром глубины и с миром высоты.
Но жертвы и страдания могут
быть оправданы, если видеть ту глубину всякого
существа, на которой судьба национальная, историческая и мировая
есть его собственная судьба.
Человек
был признан внешне общественным
существом, целиком определяемым общественной средой.
Человек
есть конечное
существо, в нем не раскрывается бесконечность, и смерть принадлежит к его структуре.
Человек
есть низменное
существо, но через свободу он может создать себя иным, может создать лучший мир.
Можно
было бы сопоставить мысли Сартра, Камю и др. с трагическим гуманизмом Герцена, для которого мир
был случаен и бессмыслен, но человек
был свободным
существом и мог создать лучший мир.
Человек
есть не только конечное
существо, как хочет утверждать современная мысль, он
есть также бесконечное
существо, он
есть бесконечность в конечной форме, синтез бесконечного и конечного.
Поминание Бога, как самодостаточного и бездвижного
существа,
есть ограниченная и отвлеченная рациональная мысль, такое понимание не дано в духовном опыте, в котором отношения с Богом всегда драматичны.
Ошибка гуманизма
была совсем не в том, что он утверждал высшую ценность человека и его творческое призвание, а в том, что он склонялся к самодостаточности человека и потому слишком низко думал о человеке, считая его исключительно природным
существом, не видел в нем духовного
существа.
Христос учил о человеке, как образе и подобии Божьем, и этим утверждалось достоинство человека, как свободного духовного
существа, человек не
был рабом природной необходимости.
Человек
есть природное
существо, он связан с космической жизнью многими нитями, зависит от круговорота космической жизни.
Человек
есть также личность, т. е. духовное
существо, несущее в себе образ божественного.
Если бы человек
был исключительно природным и конечным
существом, то смерть его не заключала бы в себе ничего трагического, трагична лишь смерть бессмертного
существа, устремленного к бесконечности.
Основным и роковым противоречием в судьбе европейского человека
было то, что автономия разных сфер его активности не
была автономией самого человека, как целостного
существа.
Человек не
есть экономическое
существо по преимуществу в своей глубине.
Общество не
есть ни особое
существо, ни организм.
Свобода человеческой личности не может
быть дана обществом и не может по своему истоку и признаку зависеть от него — она принадлежит человеку, как духовному
существу.
О различии между социализмом и коммунизмом
будет сказано по
существу ниже, в главе о коллективизме и марксизме.
И сам принцип прав человека
был искажен, он не означал прав духа против произвола кесаря, он включен
был в царства кесаря и означал не столько права человека, как духовного
существа, сколько права гражданина, т. е.
существа частичного.
По
существу о свободе и ее противоречиях речь
будет идти в следующей главе.
По замыслу своей книги я
буду интересоваться не метафизической идеей свободы по
существу, а главным образом ее последствиями в жизни социальной.
В более глубоком смысле свобода
есть совершеннолетие человека, сознание долга перед Богом
быть свободным
существом, а не рабом.
И ударение должно
быть сделано на человеке, как
существе духовном, чего обыкновенно не делалось в политических революциях.
Если человек
существо, целиком детерминированное природой и обществом, то не может
быть никакой свободы.
Атеизм Маркса, который как будто бы более несомненен, чем его материализм,
был вытеснением очень важных сторон человека, как духовного
существа.
Кто ведает из трепещущих от плети, им грозящей, что тот, во имя коего ему грозят, безгласным в придворной грамматике называется, что ему ни А… ни О… во всю жизнь свою сказать не удалося [См. рукописную «Придворную грамматику» Фонвизина.]; что он одолжен, и сказать стыдно кому, своим возвышением; что в душе своей он скареднейшее
есть существо; что обман, вероломство, предательство, блуд, отравление, татьство, грабеж, убивство не больше ему стоят, как выпить стакан воды; что ланиты его никогда от стыда не краснели, разве от гнева или пощечины; что он друг всякого придворного истопника и раб едва-едва при дворе нечто значащего.
Это
было существо доброе, умное, молчаливое, с теплым сердцем; но, бог знает отчего, от долгого ли житья в деревне, от других ли каких причин, у ней на дне души (если только есть дно у души) таилась рана, или, лучше сказать, сочилась ранка, которую ничем не можно было излечить, да и назвать ее ни она не умела, ни я не мог.
Ребенок, девочка с золотистыми длинными локонами и голыми ногами,
было существо совершенно чуждое отцу, в особенности потому, что оно было ведено совсем не так, как он хотел этого. Между супругами установилось обычное непонимание и даже нежелание понять друг друга и тихая, молчаливая, скрываемая от посторонних и умеряемая приличиями борьба, делавшая для него жизнь дома очень тяжелою. Так что семейная жизнь оказалась еще более «не то», чем служба и придворное назначение.
Неточные совпадения
Генерал жил генералом, хлебосольствовал, любил, чтобы соседи приезжали изъявлять ему почтенье; сам, разумеется, визитов не платил, говорил хрипло, читал книги и имел дочь,
существо невиданное, странное, которую скорей можно
было почесть каким-то фантастическим видением, чем женщиной.
А между тем в
существе своем Андрей Иванович
был не то доброе, не то дурное
существо, а просто — коптитель неба. Так как уже немало
есть на белом свете людей, коптящих небо, то почему же и Тентетникову не коптить его? Впрочем, вот в немногих словах весь журнал его дня, и пусть из него судит читатель сам, какой у него
был характер.
Никак бы нельзя
было сказать, чтобы в комнате сей обитало живое
существо, если бы не возвещал его пребыванье старый, поношенный колпак, лежавший на столе.
И, может
быть, я завтра умру!.. и не останется на земле ни одного
существа, которое бы поняло меня совершенно. Одни почитают меня хуже, другие лучше, чем я в самом деле… Одни скажут: он
был добрый малый, другие — мерзавец. И то и другое
будет ложно. После этого стоит ли труда жить? а все живешь — из любопытства: ожидаешь чего-то нового… Смешно и досадно!
Я не мог полагать, чтоб это
существо сбежало по отвесу берега; однако иначе ему некуда
было деваться.