Немец должен презирать русского человека за то, что тот не умеет жить, устраивать жизнь, организовать жизнь,
не знает ничему меры и места, не умеет достигать возможного.
И такое отношение будет вполне согласным с душой русского народа, великодушной, бескорыстной и терпимой, дарящей, а не отнимающей, которой все еще
не знают славяне, так как она закрыта для них нашей не народной государственной политикой.
Неточные совпадения
Но славянофильская философия истории
не хочет
знать антиномичности России, она считается только с одним тезисом русской жизни.
И здесь мы
знаем странников, свободных духом, ни к чему
не прикрепленных, вечных путников, ищущих невидимого града.
Русская народная жизнь с ее мистическими сектами, и русская литература, и русская мысль, и жуткая судьба русских писателей, и судьба русской интеллигенции, оторвавшейся от почвы и в то же время столь характерно национальной, все, все дает нам право утверждать тот тезис, что Россия — страна бесконечной свободы и духовных далей, страна странников, скитальцев и искателей, страна мятежная и жуткая в своей стихийности, в своем народном дионисизме,
не желающем
знать формы.
Сознание нашей интеллигенции
не хотело
знать истории, как конкретной метафизической реальности и ценности.
Только Достоевский
знал ее, но открывал ее
не в жизни народа, а в жизни интеллигенции.
Поэтому невозможен уже социальный утопизм, всегда основанный на упрощенном мышлении об общественной жизни, на рационализации ее,
не желающий
знать иррациональных космических сил.
Утопизм
не желает
знать связи зла общественного со злом космическим,
не видит принадлежности общественности ко всему круговороту природного порядка или природного беспорядка.
Они
знают, что война есть великое зло и кара за грехи человечества, но они видят смысл мировых событий и вступают в новый исторический период без того чувства уныния и отброшенности, которое ощущают люди первого типа, ни в чем
не прозревающие внутреннего смысла.
Очень характерно, что Л. Толстой и тогда, когда писал «Войну и мир», и тогда, когда писал свои нравственно-религиозные трактаты, был безнадежно замкнут в кругу частной точки зрения на жизнь,
не желающей
знать ничего, кроме индивидуальной жизни, ее радостей и горестей, ее совершенств или несовершенств.
Старый, гладко-поверхностный гуманизм
не хотел
знать глубины самого человека.
На этой почве вырабатывается политический формализм,
не желающий
знать реального содержания человеческой жизни.
Во имя некоторой бесспорной правды демократии, идущей на смену нашей исконной неправде, мы готовы были забыть, что религия демократии, как она была провозглашена Руссо и как была осуществляема Робеспьером,
не только
не освобождает личности и
не утверждает ее неотъемлемых прав, но совершенно подавляет личность и
не хочет
знать ее автономного бытия.
Отвлеченный демократизм всегда есть формализм, он
не хочет
знать содержания народной воли, народного сердца, народной мысли, ему важно лишь формальное народовластие.
Политика, экономика, наука, техника, национальность и пр.
не хотят
знать никакого нравственного закона, никакого духовного начала, стоящего выше их сферы.
Техника
не желает
знать никакого высшего начала над собой.
Это есть монизм, который
не может
знать по-настоящему свободы.
Материализм есть полное отрицание свободы, и социальный строй, основанный на материализме,
не может
знать никакой свободы.
Коллективизм
не хочет
знать живого отношения человека к человеку, он
знает лишь отношение человека к обществу, к коллективу, который уже определяет отношение человека к человеку.
Задумчивость, ее подруга // От самых колыбельных дней, // Теченье сельского досуга // Мечтами украшала ей. // Ее изнеженные пальцы //
Не знали игл; склонясь на пяльцы, // Узором шелковым она // Не оживляла полотна. // Охоты властвовать примета, // С послушной куклою дитя // Приготовляется шутя // К приличию, закону света, // И важно повторяет ей // Уроки маменьки своей.
Меня невольно поразила способность русского человека применяться к обычаям тех народов, среди которых ему случается жить;
не знаю, достойно порицания или похвалы это свойство ума, только оно доказывает неимоверную его гибкость и присутствие этого ясного здравого смысла, который прощает зло везде, где видит его необходимость или невозможность его уничтожения.
Как это случилось, он и сам
не знал, но вдруг что-то как бы подхватило его и как бы бросило к ее ногам. Он плакал и обнимал ее колени. В первое мгновение она ужасно испугалась, и все лицо ее помертвело. Она вскочила с места и, задрожав, смотрела на него. Но тотчас же, в тот же миг она все поняла. В глазах ее засветилось бесконечное счастье; она поняла, и для нее уже не было сомнения, что он любит, бесконечно любит ее, и что настала же, наконец, эта минута…
— Как же можно, чтобы я врал? Дурак я разве, чтобы врал? На свою бы голову я врал? Разве я
не знаю, что жида повесят, как собаку, коли он соврет перед паном?
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы
не забыли до сих пор, // То
знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, // Он
знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть
не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться
не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до наших дней, // Хранил он в памяти своей.
И вот ввели в семью чужую… // Да ты
не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое, ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, // Ты вся горишь…» — «Я
не больна: // Я…
знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
— Итак, я бы желал
знать, можете ли вы мне таковых,
не живых в действительности, но живых относительно законной формы, передать, уступить или как вам заблагорассудится лучше?
Потом, что они вместе с Чичиковым приехали в какое-то общество в хороших каретах, где обворожают всех приятностию обращения, и что будто бы государь,
узнавши о такой их дружбе, пожаловал их генералами, и далее, наконец, бог
знает что такое, чего уже он и сам никак
не мог разобрать.