Неточные совпадения
И нужна была совершенно исключительная мировая катастрофа, нужно было сумасшествие германизма от гордости и самомнения, чтобы Россия осознала
себя, стряхнула с
себя пассивность, разбудила в
себе мужественные силы и почувствовала
себя призванной
к великим делам в мире.
Западничество означало какое-то нездоровое и немужественное отношение
к Западу, какую-то несвободу и бессилие почувствовать
себя действенной силой и для самого Запада.
И на Западе гуманизм исчерпал, изжил
себя, пришел
к кризису, из которого мучительно ищет западное человечество выхода.
Русский человек не ставил
себе задачей выработать и дисциплинировать личность, он слишком склонен был полагаться на то, что органический коллектив,
к которому он принадлежит, за него все сделает для его нравственного здоровья.
Зверино-земное начало в человеке, не привыкшем
к духовной работе над
собой,
к претворению низшей природы в высшую, оказывается предоставленным на произвол судьбы.
По-своему он любит Россию, но он не привык чувствовать
себя ответственным перед Россией, не воспитан в духе свободно-гражданского
к ней отношения.
Исторические пути человечества, исполненные противоречий, заключают в
себе большие опасности, возможности срыва вниз и отбрасывания назад,
к инстинктам звериным, но их нужно мужественно пройти, охраняя высший образ человека.
Немец не приобщается
к тайнам бытия, он ставит перед
собой задачу, долженствование.
Просыпающаяся, подымающаяся и сознающая
себя личность всегда жестока в отношении
к окружающей ее среде и господствующей в ней системе приспособления, она не может не причинять боли.
Жестокая судьба государства есть в конце концов судьба человека, его борьба с хаотическими стихиями в
себе и вокруг
себя, с изначальным природным злом, восхождение человека
к высшему и уже сверхгосударственному бытию.
Сектантская психология и в религиозной жизни есть уклон и ведет
к самоутверждению и самопогруженности, а в жизни политической она не имеет никаких прав на существование, так как всегда является сотворением
себе кумира из относительных вещей мира, подменой Абсолютного Бога относительным миром.
На Западе давно уже беспокоит вопрос о гарантии прав меньшинства и прав личности по отношению
к абсолютным притязаниям демократии, не ограничивающей
себя абсолютными ценностями личного духа.
Критика Канта разрывает с такого рода объективизмом и видит истину в соответствии разума с самим
собой, она определяется отношением
к законам разума и согласованием мыслей между
собой.
«Субъективность», противоположная истине и глубокой реальности, «субъективность» замкнутая, неспособная
к трансцендированию,
к выходу из
себя, и есть как раз определяемость извне.
Оно состоит в том, что человек есть существо, принадлежащее
к двум мирам и не вмещающееся в этом природном мире необходимости, трансцендирующее
себя, как существо эмпирически данное, обнаруживающее свободу, из этого мира не выводимую.
Допущение существования двух природ — божественной и человеческой, которые могут быть соединены, но не тождественны и не слиянны, есть истина, непонятная объективирующему разуму, сверхразумная, ибо разум сам по
себе склонен или
к монизму, или
к дуализму.
Вместе с тем отношение человека
к космосу определяется тем, что он есть микрокосм, он заключает в
себе космос или заключает в
себе историю.
Если бы человек был исключительно природным и конечным существом, то смерть его не заключала бы в
себе ничего трагического, трагична лишь смерть бессмертного существа, устремленного
к бесконечности.
Он также есть существо свободное и рабье, склонное
к жертве и любви и
к эгоизму, высокое и низкое, несущее в
себе образ Божий и образ мира, природного и социального.
Одно из главных классических возражений Цельса против христианства заключается в том, что христиане плохие, не лояльные граждане государства, что они чувствуют
себя принадлежащими
к другому царству.
Социальная революция заключает в
себе мессианский и хилиастический элемент, она безусловно устремлена
к царству Божьему на земле, хотя и без веры в Бога.
Пушкин в страстной защите свободы творца обращался
к черни: «как ветер песнь его (поэта) свободна», «печной горшок тебе дороже, ты пищу в нем
себе варишь».
Нельзя без волнения читать эти строки: «Я памятник
себе воздвиг нерукотворный,
к нему не зарастет народная тропа…» «Слух обо мне пройдет по всей Руси великой…» «И долго буду тем любезен я народу, что чувства добрые я лирой пробуждал, что в мой жестокий век восславил я Свободу и милость
к падшим призывал».
В этом причина того, что революции не приводят обыкновенно
к созданию нового свободного общества и всегда заключают в
себе возврат
к старому обществу.
У человека, сознававшего
себя принадлежащим
к дворянскому сословию или
к какому-нибудь полку гвардии, сознание было не менее «коллективным», чем у советского человека, сознающего
себя принадлежащим
к коммунистической родине.
В империализме находит
себе извращенное выражение стремление
к мировому объединению,
к выражению единства человечества.
Вывод тот, что национальность есть положительная ценность, обогащающая жизнь человечества, без этого представляющего
собой абстракцию, национализм же есть злое, эгоистическое самоутверждение и презрение и даже ненависть
к другим народам.
Есть опасность, что новый человек может оказаться выброшенным вовне, отчужденным от самого
себя, обращенным исключительно
к материальной стороне жизни,
к технической цивилизации.
Неточные совпадения
Богат, хорош
собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа
к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, //
К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам
собой.
Минуты две они молчали, // Но
к ней Онегин подошел // И молвил: «Вы ко мне писали, // Не отпирайтесь. Я прочел // Души доверчивой признанья, // Любви невинной излиянья; // Мне ваша искренность мила; // Она в волненье привела // Давно умолкнувшие чувства; // Но вас хвалить я не хочу; // Я за нее вам отплачу // Признаньем также без искусства; // Примите исповедь мою: //
Себя на суд вам отдаю.
Архивны юноши толпою // На Таню чопорно глядят // И про нее между
собою // Неблагосклонно говорят. // Один какой-то шут печальный // Ее находит идеальной // И, прислонившись у дверей, // Элегию готовит ей. // У скучной тетки Таню встретя, //
К ней как-то Вяземский подсел // И душу ей занять успел. // И, близ него ее заметя, // Об ней, поправя свой парик, // Осведомляется старик.
Приятно дерзкой эпиграммой // Взбесить оплошного врага; // Приятно зреть, как он, упрямо // Склонив бодливые рога, // Невольно в зеркало глядится // И узнавать
себя стыдится; // Приятней, если он, друзья, // Завоет сдуру: это я! // Еще приятнее в молчанье // Ему готовить честный гроб // И тихо целить в бледный лоб // На благородном расстоянье; // Но отослать его
к отцам // Едва ль приятно будет вам.