Все дальше и дальше должно идти,
к концу, к пределу, к выходу из этого «мира», из этой земли, из всего местного, мещанского, прикрепленного.
Отвлеченный социологизм, как целое миросозерцание, обнаруживает свою непригодность во всех отношениях, он приходит
к концу и должен уступить место более глубоким и широким точкам зрения.
Неточные совпадения
Духовное странствование есть в Лермонтове, в Гоголе, есть в Л. Толстом и Достоевском, а на другом
конце — у русских анархистов и революционеров, стремящихся по-своему
к абсолютному, выходящему за грани всякой позитивной и зримой жизни.
И нужно самому приобщиться
к мистерии крови, чтобы иметь право до
конца видеть в ней радость, благо, очищение и спасение.
Такая политика в
конце концов антигосударственна и ведет
к разделению и умалению великой России.
Марксизм верил, что можно до
конца рационализировать общественную жизнь и привести ее
к внешнему совершенству, не считаясь ни с теми энергиями, которые есть в бесконечном мире над человеком и вокруг него.
Неизбежен
конец мещанского атеизма, буржуазной вражды
к религии.
Для других германский идеализм, в
конце концов, и должен был на практике породить жажду мирового могущества и владычества, — от Канта идет прямая линия
к Круппу.
И в
конце концов, безбоязненное принятие моментов неизбежной жестокости приводит
к тому, что многие страдания избегаются.
Такова уж неотвратимая диалектика: позитивно-гуманитарное отвержение божественных ценностей ведет в
конце концов к отвержению человека, ценности его души, превосходящей эту видимую эмпирическую жизнь.
Жестокая судьба государства есть в
конце концов судьба человека, его борьба с хаотическими стихиями в себе и вокруг себя, с изначальным природным злом, восхождение человека
к высшему и уже сверхгосударственному бытию.
Это, в
конце концов, ведет
к отрицанию множественности бытия и утверждению единого, одного чего-нибудь.
В
конце концов, происходит возврат
к марксистской классической точке зрения на культуру и литературу.
В прошлом можно установить три типа мистики: мистика индивидуального пути души
к Богу, это наиболее церковная форма; мистика гностическая, которую не следует отождествлять с гностиками-еретиками первых веков, эта мистика обращена не
к индивидуальной только душе, но также
к жизни космической и божественной; мистика пророческая и мессианская — это мистика сверхисторическая и эсхатологическая, предела
конца.
Но обо всем этом читатель узнает постепенно и в свое время, если только будет иметь терпение прочесть предлагаемую повесть, очень длинную, имеющую после раздвинуться шире и просторнее по мере приближения
к концу, венчающему дело.
Но буде страсти ваши опытностию, рассудком и сердцем направлены
к концу благому, скинь с них бразды томного благоразумия, не сокращай их полета; мета их будет всегда величие; на нем едином остановиться они умеют.
Хлестаков (сначала немного заикается, но
к концу речи говорит громко).Да что же делать?.. Я не виноват… Я, право, заплачу… Мне пришлют из деревни.
Мазурка клонилась
к концу: несколько пожилых мужчин и дам подходили прощаться с бабушкой и уезжали; лакеи, избегая танцующих, осторожно проносили приборы в задние комнаты; бабушка заметно устала, говорила как бы нехотя и очень протяжно; музыканты в тридцатый раз лениво начинали тот же мотив.
Неточные совпадения
Онегин вновь часы считает, // Вновь не дождется дню
конца. // Но десять бьет; он выезжает, // Он полетел, он у крыльца, // Он с трепетом
к княгине входит; // Татьяну он одну находит, // И вместе несколько минут // Они сидят. Слова нейдут // Из уст Онегина. Угрюмый, // Неловкий, он едва-едва // Ей отвечает. Голова // Его полна упрямой думой. // Упрямо смотрит он: она // Сидит покойна и вольна.
На грудь кладет тихонько руку // И падает. Туманный взор // Изображает смерть, не муку. // Так медленно по скату гор, // На солнце искрами блистая, // Спадает глыба снеговая. // Мгновенным холодом облит, // Онегин
к юноше спешит, // Глядит, зовет его… напрасно: // Его уж нет. Младой певец // Нашел безвременный
конец! // Дохнула буря, цвет прекрасный // Увял на утренней заре, // Потух огонь на алтаре!..
Буянов, братец мой задорный, //
К герою нашему подвел // Татьяну с Ольгою; проворно // Онегин с Ольгою пошел; // Ведет ее, скользя небрежно, // И, наклонясь, ей шепчет нежно // Какой-то пошлый мадригал // И руку жмет — и запылал // В ее лице самолюбивом // Румянец ярче. Ленский мой // Всё видел: вспыхнул, сам не свой; // В негодовании ревнивом // Поэт
конца мазурки ждет // И в котильон ее зовет.
— Могу сказать, что получите первейшего сорта, лучше которого <нет> в обеих столицах, — говорил купец, потащившись доставать сверху штуку; бросил ее ловко на стол, разворотил с другого
конца и поднес
к свету. — Каков отлив-с! Самого модного, последнего вкуса!
«Странное состоянье!» — сказал он и придвинулся
к окну глядеть на дорогу, прорезавшую дуброву, в
конце которой еще курилась не успевшая улечься пыль, поднятая уехавшей коляской.