Неточные совпадения
Даже Толстой и Достоевский привлекают западного культурного
человека,
как экзотическая пища, непривычно для него острая.
Достоевский прямо провозгласил, что русский
человек — всечеловек, что дух России — вселенский дух, и миссию России он понимал не так,
как ее понимают националисты.
Эти
люди странно понимают взаимное примирение и воссоединение враждующих партий и направлений, так понимают,
как понимают католики соединение церквей, т. е. исключительно присоединение к одной стороне, на которой вся полнота истины.
Ведь последовательно проведенная точка зрения блага
людей ведет к отрицанию смысла истории и исторических ценностей, так
как ценности исторические предполагают жертву людским благам и людскими поколениями во имя того, что выше блага и счастья
людей и их эмпирической жизни.
Ценность национальности в истории,
как и всякую ценность, приходится утверждать жертвенно, поверх блага
людей, и она сталкивается с исключительным утверждением блага народа,
как высшего критерия.
А вот и обратная сторона парадокса: западники оставались азиатами, их сознание было детское, они относились к европейской культуре так,
как могли относиться только
люди, совершенно чуждые ей, для которых европейская культура есть мечта о далеком, а не внутренняя их сущность.
Горькому даже начинает казаться, что религиозные
люди отрицают смысл земной жизни, в то время
как только они его и признают.
Вера в
человека, в его творческую свободу и творческую мощь возможна лишь для религиозного сознания, а никогда не для позитивистического сознания, которое смотрит на
человека,
как на рефлекс материальной среды, природной и социальной.
Широк русский
человек, широк
как русская земля,
как русские поля.
Сам народ все еще
как будто бы безмолвствует, и волю его с трудом разгадывают
люди центров.
И в глубине я — культурный
человек — такой же народ,
как и русский мужик, и мне легко общаться с этим мужиком духовно.
Национальность есть бытийственная индивидуальность, одна из иерархических ступеней бытия, другая ступень, другой круг, чем индивидуальность
человека или индивидуальность человечества,
как некоей соборной личности.
Человек входит в человечество через национальную индивидуальность,
как национальный
человек, а не отвлеченный
человек,
как русский, француз, немец или англичанин.
У наших националистов официальной марки,
как старой формации, так и новейшей западной формации, уж во всяком случае меньше русского мессианского духа, чем у иных сектантов или иных анархистов,
людей темных по своему сознанию, но истинно русских по своей стихии.
В основу русской идеи легло сознание русского
человека,
как всечеловека.
На более глубокую почву должна быть поставлена та истина, что величайшие достижения человеческой общественности связаны с творческой властью
человека над природой, т. е. с творчески-активным обращением к космической жизни,
как в познании, так и в действии.
Человеку как будто не дано оставаться на высоте в слишком мирной, довольной, благополучной жизни.
Поэтому,
как бы высоко, по видимости, эта германская религия ни возносила
человека, она, в конце концов, в глубочайшем смысле отрицает
человека,
как самобытное религиозное начало.
Люди духа иногда с легкостью отворачиваются от войны,
как от чего-то внешне-материального,
как чуждого зла, насильственно навязанного, от которого можно и должно уйти в высшие сферы духовной жизни.
С точки зрения сострадания к
людям и человеческим поколениям, боязни боли и жестокости, лучше оставаться в старой системе приспособления, ничего не искать, ни за
какие ценности не бороться.
Оправдание всякого народа,
как и всякого
человека, перед высшим смыслом жизни может быть лишь динамическим, а не статическим.
Одни смотрят на войну,
как и на все на свете, с частной точки зрения, с точки зрения личной или семейной жизни, блага и счастья
людей или их страдания и несчастья.
Но в отношении к жизни русской интеллигенции, да и вообще русских
людей есть
как бы преобладание женственного, господства чувства женственного сострадания, женственных «частных» оценок, женственного отвращения к истории, к жестокости и суровости всего исторического, к холоду и огню восходящего ввысь духа.
Я слышу,
как говорят: это очень «радикальный»
человек, подавайте за него голос.
Более всего не терпят
людей самостоятельной и оригинальной мысли, не вмещающихся ни в
какие привычные рутинные категории.
Самое ведь важное и существенное —
люди, живые души, клетки общественной ткани, а не внешние формы, за которыми может быть скрыто
какое угодно содержание или полное отсутствие всякого содержания.
Но так
как человеческая общественность была изолирована от мирового целого, от жизни космической и очень преувеличено было самостоятельное значение общественности, то образовался рационалистический утопизм с его верой в совершенное, до конца рациональное устроение общественной жизни, независимое от духовных основ жизни
человека и мира.
Прежде всего,
человек,
как и народ, должен стать господином самого себя.
И
как мало эти
люди верят в дух, в его бессмертие и неистребимость, в его неодолимость темными силами.
Как бы мы ни мыслили о
человеке, мы поставлены перед тем, что
человек и познает свет Истины, и ввергается во тьму ошибок и заблуждений.
Почему возможна трагедия познания, почему свет Логоса не всегда освещает познавательный путь
человека,
как существа духовного, превышающего мир?
Они считают, что достоинство
человека в бесстрашном принятии смерти,
как последней истины.
Оно состоит в том, что
человек есть существо, принадлежащее к двум мирам и не вмещающееся в этом природном мире необходимости, трансцендирующее себя,
как существо эмпирически данное, обнаруживающее свободу, из этого мира не выводимую.
Это не доказывает, а показывает существование Бога, так
как обнаруживает в
человеке духовное начало.
Человек есть не только конечное существо,
как хочет утверждать современная мысль, он есть также бесконечное существо, он есть бесконечность в конечной форме, синтез бесконечного и конечного.
Христос учил о
человеке,
как образе и подобии Божьем, и этим утверждалось достоинство
человека,
как свободного духовного существа,
человек не был рабом природной необходимости.
Человек умирает,
как природное существо, и телесный состав его рассеивается в материи и мировой жизни.
Не сразу
человек заметил,
какие это может иметь последствия.
Государство делается всемогущим, все более тоталитарным и не только в тоталитарных режимах; оно не хочет признавать никаких границ своей власти и рассматривает
человека лишь
как свое средство и орудие.
Основным и роковым противоречием в судьбе европейского
человека было то, что автономия разных сфер его активности не была автономией самого
человека,
как целостного существа.
Человек оторван от природы в старом смысле слова и погружен в замкнутый социальный мир,
какой мы видим в марксизме.
Вне
человека и отношений
человека к
человеку, общества не существует, или существует,
как отчуждение вовне природы самого
человека.
Свобода человеческой личности не может быть дана обществом и не может по своему истоку и признаку зависеть от него — она принадлежит
человеку,
как духовному существу.
Эта основная истина о свободе находила свое отражение в учении об естественном праве, о правах
человека, не зависящих от государства, о свободе не только
как свободе в обществе, но и свободе от общества, безграничного в своих притязаниях.
Только новое сознание в христианстве, только понимание его
как религии не только личного, но и социального и космического преображения, т. е. усиление в христианском сознании мессианства и пророчества, может привести к разрешению мучительной проблемы отношений
человека и общества.
Нельзя допустить, чтобы
человек рассматривался
как вещь или объект.
Гораздо глубже то различие, что социализм не требует тоталитарного миросозерцания,
как коммунизм, не стремится к коллективизации всей личной жизни
человека и не все средства считает дозволенными.
Социализм революционный часто хотят видеть в этом рассматривании настоящего поколения живых
людей как простого средства для будущего.
Как соединить решение проблемы хлеба для всех
людей, проблемы, от которой зависит сама жизнь
людей, со свободой, от которой зависит достоинство
людей?
Не будет греховных форм эксплуатации
человека человеком, не будет классов в том смысле, в
каком они созданы капиталистическим строем.
Неточные совпадения
В тоске сердечных угрызений, // Рукою стиснув пистолет, // Глядит на Ленского Евгений. // «Ну, что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин с содроганьем // Отходит и
людей зовет. // Зарецкий бережно кладет // На сани труп оледенелый; // Домой везет он страшный клад. // Почуя мертвого, храпят // И бьются кони, пеной белой // Стальные мочат удила, // И полетели
как стрела.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные
люди вот
какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Условий света свергнув бремя, //
Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и
людей // На самом утре наших дней.
«
Какой странный
человек этот Чичиков!» — подумал Тентетников.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно,
как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не
человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.