Неточные совпадения
Россия
в массе своей исповедовала религию родовой плоти, а не религию духа, смешивала родовой,
природный коллективизм с коллективизмом духовным, сверхприродным.
Исключительное господство восточной стихии
в России всегда было рабством у женственного
природного начала и кончалось царством хаоса, то реакционного, то революционного.
Вся относительность
природного и исторического процесса сводима к единству с абсолютным лишь
в глубине духа, а не во внешней действительности.
Вера
в человека,
в его творческую свободу и творческую мощь возможна лишь для религиозного сознания, а никогда не для позитивистического сознания, которое смотрит на человека, как на рефлекс материальной среды,
природной и социальной.
Но мессианское призвание лежит уже вне линии
природного процесса развития, это — блеск молнии с неба, божественный огонь,
в котором сгорает всякое земное устроение.
В мессианском сознании всегда есть исступленное обращение к чудесному, к катастрофическому разрыву
в природном порядке, к абсолютному и конечному.
Обнаруживается несостоятельность таких рациональных утопий, как вечный мир
в этом злом
природном мире, как безгосударственная анархическая свобода
в этом мире необходимости, как всемирное социальное братство и равенство
в этом мире раздора и вражды.
Жестокая судьба государства есть
в конце концов судьба человека, его борьба с хаотическими стихиями
в себе и вокруг себя, с изначальным
природным злом, восхождение человека к высшему и уже сверхгосударственному бытию.
В природной органической жизни дух и плоть еще не дифференцированы, но означает это не высшее состояние духа, а элементарное его состояние, всегда связанное с тяжелой борьбой за существование и злым принуждением.
Мы ведь очень легко принимаем наше творческое эстетическое восприятие природы за жизнь самой природы и с трудом видим зло и неволю, заложенные
в природной жизни.
И
в физическом организме, борющемся за существование
в природном порядке, не больше окончательной правды, чем
в машине.
Развитие
в материальном плане идет от элементарного
природного организма к сложной искусственной машине.
Но
в глубине и самое позитивное, точное научное познание
природного мира заключает
в себе отблеск Логоса.
Но совершенно на другом конце,
в точных науках о
природном мире, мы сейчас встречаемся с настоящей трагедией ученого.
Оно состоит
в том, что человек есть существо, принадлежащее к двум мирам и не вмещающееся
в этом
природном мире необходимости, трансцендирующее себя, как существо эмпирически данное, обнаруживающее свободу, из этого мира не выводимую.
В бытии есть уже активация, или мертвящая отвлеченность понятия, или идеализированная
природная необходимость и социальное принуждение.
Бог не есть сила
в природном смысле, действующая
в пространстве и времени, не есть господин и правитель мира, не есть и самый мир или сила, разлитая
в мире.
Ошибка гуманизма была совсем не
в том, что он утверждал высшую ценность человека и его творческое призвание, а
в том, что он склонялся к самодостаточности человека и потому слишком низко думал о человеке, считая его исключительно
природным существом, не видел
в нем духовного существа.
Человек умирает, как
природное существо, и телесный состав его рассеивается
в материи и мировой жизни.
Человек живет
в природном мире и должен определять свое отношение к нему.
Но тайна человека
в том, что он не только
природное существо и не объясним из природы.
Поэтому положение человека
в природном мире трагическое.
Через духовное
в себе начало человек не подчинен природе и независим от нее, хотя
природные силы могут его убить.
Если бы человек был исключительно
природным и конечным существом, то смерть его не заключала бы
в себе ничего трагического, трагична лишь смерть бессмертного существа, устремленного к бесконечности.
Кончился также эволюционистский оптимизм XIX
в., утверждавший, что все идет к лучшему
в природном мире.
Машина создается при помощи материальных элементов, взятых из старой природы, но
в нее привходит что-то совершенно новое, не
природное уже, не принадлежащее к старому космическому порядку.
Он также есть существо свободное и рабье, склонное к жертве и любви и к эгоизму, высокое и низкое, несущее
в себе образ Божий и образ мира,
природного и социального.
Трагизм ситуации человека заключается
в том, что он принужден жить
в природном и объективированном порядке, т. е. доля действия на него необходимости больше доли действия
в нем свободы.
Продолжающееся распадение космоса
природного и космоса социального, продолжающийся разлагаться капиталистический режим, торжество атомной бомбы, хаотический мир, раскрытый
в творчестве Генри Миллера, хаос не изначальный, не начала, а хаос конца, война всех против всех.
Весь трагизм жизни происходит от столкновения конечного и бесконечного, временного и вечного, от несоответствия между человеком, как духовным существом, и человеком, как
природным существом, живущим
в природном мире.
Неточные совпадения
Это доказывает также, что
в прежние времена от градоначальников требовали не столько блестящего правописания, сколько глубокомыслия и
природной склонности к философическим упражнениям.
Читая эти письма, Грустилов приходил
в необычайное волнение. С одной стороны,
природная склонность к апатии, с другой, страх чертей — все это производило
в его голове какой-то неслыханный сумбур, среди которого он путался
в самых противоречивых предположениях и мероприятиях. Одно казалось ясным: что он тогда только будет благополучен, когда глуповцы поголовно станут ходить ко всенощной и когда инспектором-наблюдателем всех глуповских училищ будет назначен Парамоша.
— Ежели есть на свете клеветники, тати, [Тать — вор.] злодеи и душегубцы (о чем и
в указах неотступно публикуется), — продолжал градоначальник, — то с чего же тебе, Ионке, на ум взбрело, чтоб им не быть? и кто тебе такую власть дал, чтобы всех сих людей от
природных их званий отставить и зауряд с добродетельными людьми
в некоторое смеха достойное место, тобою «раем» продерзостно именуемое, включить?
— Нет, — отвечал я с твердостию. — Я
природный дворянин; я присягал государыне императрице: тебе служить не могу. Коли ты
в самом деле желаешь мне добра, так отпусти меня
в Оренбург.
Он стал расспрашивать меня о судьбе Ивана Кузмича, которого называл кумом, и часто прерывал мою речь дополнительными вопросами и нравоучительными замечаниями, которые, если и не обличали
в нем человека сведущего
в военном искусстве, то по крайней мере обнаруживали сметливость и
природный ум.