Никогда не поймаешь на лице его следа заботы, мечты, что бы показывало, что он в эту минуту беседует сам с собою, или никогда тоже не увидишь, чтоб он устремил пытливый взгляд на какой-нибудь
внешний предмет, который бы хотел усвоить своему ведению.
Он прилеплялся воспоминаниями и умом к каждому
внешнему предмету, и ему это нравилось: ему всё хотелось что-то забыть, настоящее, насущное, но при первом взгляде кругом себя он тотчас же опять узнавал свою мрачную мысль, мысль, от которой ему так хотелось отвязаться.
Нет, я мог бы еще многое придумать и раскрасить; мог бы наполнить десять, двадцать страниц описанием Леонова детства; например, как мать была единственным его лексиконом; то есть как она учила его говорить и как он, забывая слова других, замечал и помнил каждое ее слово; как он, зная уже имена всех птичек, которые порхали в их саду и в роще, и всех цветов, которые росли на лугах и в поле, не знал еще, каким именем называют в свете дурных людей и дела их; как развивались первые способности души его; как быстро она вбирала в себя действия
внешних предметов, подобно весеннему лужку, жадно впивающему первый весенний дождь; как мысли и чувства рождались в ней, подобно свежей апрельской зелени; сколько раз в день, в минуту нежная родительница целовала его, плакала и благодарила небо; сколько раз и он маленькими своими ручонками обнимал ее, прижимаясь к ее груди; как голос его тверже и тверже произносил: «Люблю тебя, маменька!» и как сердце его время от времени чувствовало это живее!
Неточные совпадения
Не касаюсь
предмета нагасакских конференций адмирала с полномочными: переговоры эти могут послужить со временем материалом для описаний другого рода, важнее, а не этих скромных писем, где я, как в панораме, взялся представить вам только
внешнюю сторону нашего путешествия.
Вот это-то обстоятельство и привело к катастрофе, изложение которой и составит
предмет моего первого вступительного романа или, лучше сказать, его
внешнюю сторону.
При идеалистическом понимании платонизма упраздняется весь его жизненный смысл, причем он приравнивается теперешнему идеализму гуссерлианского типа, безобидному, но и, однако, бессильному «интенционированию» и «идеации» [Правильно: интенциональность — в феноменологии Гуссерля
внешняя направленность восприятий и сознания; идеация — интуитивный акт «схватывания», «переживания»
предмета.].
Движущее начало действует не как
внешнее, механическое давление, но как
предмет эротического влечения.
Отторгшись от всеединого божественного начала, человек утратил и внутреннюю связь существа своего: самый
предмет желания его, начало натуральное, отделилось от него и обособилось; человек распался на два
внешних существа — плотского мужа и жену, коим присуща лишь похоть
внешнего, материального соединения, ведущего не к истиному единству, а наипаче к разделению и размножению.