Неточные совпадения
Человек по отношению к мировому процессу является не праздным зрителем, повторяющим в пределах своего духа образно
то, что совершается в космосе без его содействия; он является деятельным сотворцом мирового процесса; и познание является самым совершенным членом в организме вселенной» (с. 9–10).
Лучшие
люди начинают сознавать, что наступает конец старой, пассивной философии необходимости, в какой бы форме она ни являлась — в метафизической, критической или позитивистической [Гениальное и дерзновенное сознание
того, что философия должна быть органом творческой активности
человека, есть у неведомого русского мыслителя Н. Ф. Федорова.
Философия не в силах уйти от
того первоначального сознания, что философствует
человек и что философствуют для
человека.
Только
тот Логос не истребляет
человека, Который Сам — Абсолютный
Человек.
Психологизм и человеческую относительность в философском познании могут преодолеть лишь
те философы, которые признают существование мирового Логоса, соборного Разума, и сознают
человека причастным Логосу, родственным Разуму, способным прийти в обладание этим Разумом.
Кто не видит в
человеке никаких следов мирового Логоса,
тот обречен быть во власти психологизма и относительности.
Тайна макрокосма раскрывается лишь
тем, которые отметают принудительно-навязчивую необходимость, кажущуюся необходимость и подходят к макрокосму через микрокосм, через свободу Абсолютного
Человека.
Философы постоянно возвращались к
тому сознанию, что разгадать тайну о
человеке и значит разгадать тайну бытия.
Если идти от
человека вовне,
то никогда нельзя дойти до смысла вещей, ибо разгадка смысла скрыта в самом
человеке.
Если
человек будет сознавать себя одной из внешних, объективированных вещей мира,
то он не может быть активным познающим субъектом, для него невозможна философия.
То как бы ниже,
то как бы выше себя пытался философствовать
человек — в зависимости от
того, какие частные свои состояния и силы он клал в основу философствования.
Философия и есть внутреннее познание мира через
человека, в
то время как наука есть внешнее познание мира вне
человека.
Человек сознает себя принадлежащим к двум мирам, природа его двоится, и в сознании его побеждает
то одна природа,
то другая.
Pensées sur la religion. С. 74.] [«Ни одна другая религия, кроме христианства, не осознала, что
человек есть творение высочайшее и, в
то же время, наиболее ничтожное» (фр.).].
Факт бытия
человека и факт его самосознания есть могучее и единственное опровержение
той кажущейся истины, что природный мир — единственный и окончательный.
Мистика всегда была глубоко противоположна
тому психологизму, который видит в
человеке замкнутое индивидуальное существо, дробную часть мира.
Астрология угадывала неразрывную связь
человека с космосом и
тем прорывалась к истине, скрытой от науки о
человеке, не знающей неба, и от науки о небе, не знающей
человека.
Та философия, которая видит в
человеке лишь частное явление природного мира, всего менее видит в
человеке космос, малую вселенную.
И
та лишь философия в силах прозреть космос в
человеке, которая видит, что
человек превышает все явления природного мира и являет собой верховный центр бытия.
Подобно
тому как
человек земной, Адам Небесный — внутренний, и все совершается внизу, как и наверху» [См. там же, с. 173.
[ «
Человек, если можно так выразиться, есть точка пересечения всего, перекресток всех дорог, которые ведут с земли на небо и с неба на землю; именно через него, следовательно, должны пройти все восходящие и нисходящие потоки; более
того, он — великий распределитель всего; без него ничто не может жить» (фр.).]].
Образом и подобием Божьим является лишь
тот человек, «который имеет в себе непорочную Деву Премудрости Божьей…
И да родится когда-либо
человек от другого в
том порядке, в котором Адам через девственность свою стал
человеком и образом Божьим: ибо
то, что от вечности, само рождает в порядке вечности; существо его должно всецело выходить из вечного, иначе ничто не сохранится в вечности» [См. там же, т. IV. «Die triplici vita hominis», с. 261.].
Вот самые существенные слова Бёме о Христе и Адаме: «Уразумейте, что природа
человека должна сохраниться и что Бог не отвергает ее всю для
того, чтобы новый и чуждый
человек возник из старого; он должен возникнуть из природы и свойств Адама и из природы и свойств Бога во Христе, дабы
человек стал Адамом-Христом и Христос — Христом-Адамом, — Человекобог и Богочеловек (курсив мой)» [См. там же, т. V, с. 420.].
Это и есть
то, что я называю рождением
Человека в Боге, прибылью в Божественной жизни.
«Так адамический
человек, которому предстояло стать апостолом или Христом, был рожден уже до
того, как Христос в нем страдал; но сперва должен Христос в нем воскреснуть, а Иуда как змеиная воля в смерти Христовой удавиться и умереть со своей злой волей — лишь тогда человек-Адам станет Христом (курсив мой).
В каждой отдельной способности
человека — целый мир в зародыше, который и выявляется от времени до времени при дисгармоническом раздражении» [См. там же, с. 303.]. «Поскольку
человек по своей двойственной природе есть зеркало самой Истины в
том смысле, что законы всего духовного и всего чувственного коренятся в его собственных законах, постольку
человек божественной природы» [См. там же, с. 304.]. «Истинно благая воля в
человеке есть Христос в нем» [См. там же, с. 352.].
Ему недоставало лишь
того, что индусы называют «манас», источника ментальности, искры Божией в
человеке, центра кристаллизации бессмертной души.
Но значение Штейнера в
том, что он выявляет мистические учения о
человеке как микрокосме, как центре вселенной, обладающем творческим призванием во вселенной, и ставит проблему антропософическую.
Человек-микрокосм ответствен за весь строй природы, и
то, что в нем совершается, отпечатлевается на всей природе.
Омертвение природы и
та дурная ее материализация, в силу которой все существа мира попали во власть необходимости и не находят выхода из состояния ограниченности, все пошло от падения
человека, от дурного перемещения иерархического центра природы.
Человек должен освободиться от низших ступеней природной иерархии, должен стыдиться своей рабской зависимости от
того, что ниже его и что должно от него зависеть.
Он сдержал все эти твари силою Своею, и по благоутробию и благости Своей не дал им тотчас устремиться против
человека, и повелел, чтобы тварь оставалась в подчинении ему и, сделавшись тленною, служила тленному
человеку, для которого создана, с
тем, чтоб, когда
человек опять обновится и сделается духовным, нетленным и бессмертным, и вся тварь, подчиненная Богом
человеку в работу ему, освободилась от сей работы, обновилась вместе с ним и сделалась нетленною и как бы духовною» [См. «Слова преподобного Симеона Нового Богослова».
Человек, вместо
того чтобы дерзновенно определить себя как свободного творца, подчинил себя падшему ангелу.
То ветхое сознание, для которого
человек должен быть лишь статической оправой Божьей славы, существом пассивным и лишенным знания, отражало на себе подавленность падшим ангелом, возомнившим себя царем космоса.
Дарвин показал, что
человек не есть абсолютный центр этой скромной планеты земли: он — одна из форм органической жизни на земле,
той же природы, что и другие формы, один из моментов эволюции.
Человек претендует на несоизмеримо большее, чем
то самосознание, которое в силах дать ему натуралистический антропоцентризм.
Приниженное положение, которое занял
человек в данном состоянии природного мира и данной планетной системе, ничего не говорит против его центрального положения в бытии, против
той абсолютной истины, что
человек есть точка пересечения всех планов бытия.
Великий знак унижения
человека виден в
том, что
человек свет получает от солнца и что жизнь его вращается вокруг солнца.
То, что солнце извне светит
человеку, есть вечное напоминание о
том, что
люди, как и все вещи мира, сами по себе находятся в вечной
тьме, лишены внутреннего излучения света.
А солнце вне
человека, и
человек во
тьме.
Земля с живущим на ней
человеком стала вращаться вокруг солнца, в
то время как весь мир должен был бы вращаться вокруг
человека и его земли и через
человека получать свет, через живущий внутри его Логос.
О, конечно,
человек не Бог, он Сын Божий не в
том единственном смысле, в каком Сын Божий Христос, но
человек причастен к тайнам природы Св.
В Абсолютном
Человеке человеческая природа остается в высших, божественных сферах бытия, в
то время как в падшем природном
человеке она погружается в низшие сферы бытия, чтобы поднять падшего
человека в высшие сферы.
Та же символика мужского и женского может быть раскрыта в соотношении
человека и природы.
И в
то же время христианская антропология признает абсолютное и царственное значение
человека, так как учит о вочеловечении Бога и обожествлении
человека, о взаимопроникновении природы божественной и природы человеческой.
Но по глубочайшим причинам, скрытым в тайне времен и сроков, христианство не раскрыло полностью
того, что должно дерзнуть назвать христологией
человека, т. е. тайны о божественной природе
человека, догмата о
человеке, подобного догмату о Христе.
Человек — микрокосм, ему принадлежит центральное и царственное положение в мире, потому что природа
человека мистически подобна природе абсолютного Человека-Христа и
тем причастна к природе Св.
И лишь изредка прорывается в святоотеческом периоде христианства
то сознание царственности
человека, которое звучит в словах св. Григория Нисского: «Как в этой жизни художники дают вид орудию соответственно его потребности, так наилучший художник создал наше естество как некий сосуд, пригодный для царственной деятельности, и по душевным преимуществам, и самому телесному виду устроив его таким, каким нужно, чтобы царствовать.
Симеона Нового Богослова: «Когда пришел Христос, с
того времени
человек сделался уже как бы светом, через соединение с оным, первым и невечерним светом Божиим, и не имеет более нужды ни в каком писаном законе» [См. «Симеон Новый Богослов», выпуск первый, с. 29.].
Неточные совпадения
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в
то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и
людей // На самом утре наших дней.
Быть можно дельным
человеком // И думать о красе ногтей: // К чему бесплодно спорить с веком? // Обычай деспот меж
людей. // Второй Чадаев, мой Евгений, // Боясь ревнивых осуждений, // В своей одежде был педант // И
то, что мы назвали франт. // Он три часа по крайней мере // Пред зеркалами проводил // И из уборной выходил // Подобный ветреной Венере, // Когда, надев мужской наряд, // Богиня едет в маскарад.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя
людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно и
то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
В самом деле, необыкновенно странны были своею противуположностью
те чувства, которые родились в сердцах троих беседовавших
людей.
Он был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как бы
то ни было,
человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались, а поступил как бы совершенно чужой, за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел, что Собакевич все еще стоял на крыльце и, как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.