Неточные совпадения
«Бог должен стать человеком, человек — Богом, небо должно стать единым
с землей, земля должна стать небом» [См. там же, т. IV. «De Signatura Rerum»,
с. 374.]. «Адам был создан Словом Божьим, но пал из Божьего Слова
Любви в Божье Слово Гнева: тогда из благости снова разбудил Бог свое возлюбленное Слово глубочайшего смирения,
любви и милосердия в Адамовом образе гнева и ввел великое сущее (ens)
любви в сущее (ens) разбуженного гнева и преобразил во Христе гневного Адама в святого» [См. там же, т. V. «Mysterium magnum»,
с. 133–134.]. «Так Христос стал Богочеловеком, а Адам и Авраам во Христе стал Богочеловеком...
Инертная, тяжелая, давящая материя мира может быть расколдована, раскована, оживлена лишь силой соединяющей
любви, которую несет
с собой в мир Абсолютный Человек, Новый Адам.
Феофан если и говорит о
любви, то «о
любви с почтением и покорностью» (
с. 498).
А от монахинь, от встречи и разговоров
с ними и от лицезрения их удаляйся, как от огня и как от сети диавольской, чтобы в сердце своем не остудить тебе
любви к Богу и не осквернить сердца своего тиною страстей.
«Адам был мужчиною, равно как и женщиной, но и не тем, и не другим, а девою, исполненною целомудрия, чистоты и непорочности, как образ Божий; он имел в себе и тинктуру огня и тинктуру света, в слиянии которых покоилась
любовь к себе как некий девственный центр, как прекрасный райский розарий, сад услад, в котором он сам себя любил; чему и мы уподобимся по воскресении мертвых, ибо, по слову Христа, там не женятся и не выходят замуж, а живут подобно ангелам Божиим» [T. V. «Mysterium magnum»,
с. 94.].
«Христос на кресте освободил наш девственный образ от мужчины и женщины и в божественной
любви обагрил его своей небесной кровью» [Там же,
с. 101.].
«Женщина же, как Адамова девственность, из Адамовой природы и существа была теперь преображена или образована в женщину или самку, в которой все же сохранилась святая, хотя и утратившая Бога, девственность как тинктура
любви и света, но сохранилась потускневшей и как бы мертвой; ибо ныне вместо нее в ней внешняя мать как четырехэлементная
любовь стала родительницею природы, которая должна была принять в себя Адамово, т. е. мужское семя» [Там же,
с. 327.].
«Так, тайна и таинство истинной
любви в том, чтобы взаимно помогать друг другу восстановить каждому в себе андрогина как целостного и чистого человека, который не есть ни мужчина, ни женщина, т. е. не нечто половинчатое» [Там же,
с. 392.]. «Андрогин обусловлен присутствием небесной Девы в человеке, а ее присутствие обусловлено пребыванием в нем Бога.
Поэтому справедливо сказано, что человек оставляет отца и матерь, как забывающий внезапно обо всем в то время, когда он, соединившись
с женою объятиями
любви, делается участником плодотворения, предоставляя Божественному Создателю взять у него ребро, чтобы из сына сделаться самому отцом.
Любовь ни в каком смысле не есть сексуальный акт, не имеет той положительной или отрицательной связи
с ним, которая всюду мерещится людям родового сознания, и
любовь в очень глубоком смысле противоположна дифференцированному сексуальному акту, но совсем по-иному противоположна, чем аскетизм.
Любовь скидывается
с мировых расчетов и предоставляется поэтам и мистикам.
Ромео и Джульета, Тристан и Изольда погибли от
любви, и не случайно
любовь их несла
с собой смерть.
Для него «естественный союз по
любви есть союз дикий, мрачный» (
с. 490).
Любовь теснее, интимнее, глубже связана со смертью, чем
с рождением, и связь эта, угадываемая поэтами
любви, залог ее вечности.
Семя разложения
любви заложено уже в сексуальном акте. «Никогда еще не нашел я женщины, от которой хотел бы иметь детей, потому что я люблю тебя, о вечность!» [См. Ницше, т. VI,
с. 334.]
Развратно сладострастие, не проникающее в объект, погружающее в себя, и свят оргийный экстаз
любви, сливающий
с любимым.
Ревность отрицает космическую природу
любви, ее связь
с мировой гармонией во имя индивидуалистической буржуазной собственности.
Поэтому
любовь приносит мужчине такое жгучее разочарование, так ранит несоответствием образа женщины
с красотой вечной женственности.
Половая
любовь связана
с самим существом личности,
с утерей человеком образа и подобия Божьего,
с падением андрогина, в котором женственность была не чуждой ему стихией, внешне притягивающей, а внутренним началом в человеке, в нем пребывающей девой.
Любовь — горная, а не равнинная,
с ней нечего делать тем, которые устрояют приспособление к равнинной жизни.
В дружбе нет этой полярности, притягивающей противоположные стихии, и нет такого жуткого сочетания
любви с враждой.
Достаточно ли ясна таинственная связь
любви с андрогинизмом?
В связи этой раскрывается окончательный смысл
любви [Платон, Я. Бёме, Фр. Баадер, Вл. Соловьев — все связывали мистический смысл
любви с андрогинизмом.].
Через
любовь отчужденная женская природа воссоединяется
с природой мужской, восстанавливается целостный образ человека.
И в
любви воссоединение это всегда связано
с лицом человека,
с единственностью и неповторимостью лица.
Связь
любви эротической
с андрогинизмом и есть связь ее
с личностью.
Каноническое искусство делает
с творчеством красоты то же, что каноническая семья делает
с творчеством
любви.
Божественная
любовь к себе не имеет ничего общего
с эгоизмом.
«Я ставлю отрешенность выше
любви» [Там же,
с. 53.].
Светлая магия грядущей мировой эпохи, для которой оживет природа, будет творческим общением человека
с природой, властью человека над природой через соединение в
любви.
Неточные совпадения
Тоска
любви Татьяну гонит, // И в сад идет она грустить, // И вдруг недвижны очи клонит, // И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло в устах, // И в слухе шум, и блеск в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, // И соловей во мгле древес // Напевы звучные заводит. // Татьяна в темноте не спит // И тихо
с няней говорит:
Как грустно мне твое явленье, // Весна, весна! пора
любви! // Какое томное волненье // В моей душе, в моей крови! //
С каким тяжелым умиленьем // Я наслаждаюсь дуновеньем // В лицо мне веющей весны // На лоне сельской тишины! // Или мне чуждо наслажденье, // И всё, что радует, живит, // Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье // На душу мертвую давно, // И всё ей кажется темно?
Не ты ль,
с отрадой и
любовью, // Слова надежды мне шепнул?
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! //
Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто
с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я, любя, был глуп и нем.
Адриатические волны, // О Брента! нет, увижу вас // И, вдохновенья снова полный, // Услышу ваш волшебный глас! // Он свят для внуков Аполлона; // По гордой лире Альбиона // Он мне знаком, он мне родной. // Ночей Италии златой // Я негой наслажусь на воле //
С венецианкою младой, // То говорливой, то немой, // Плывя в таинственной гондоле; //
С ней обретут уста мои // Язык Петрарки и
любви.