Неточные совпадения
Путь освобождения от «мира» для творчества новой
жизни и
есть путь освобождения от греха, преодоление зла, собирание сил духа для
жизни божественной.
Наступают времена в
жизни человечества, когда оно должно помочь само себе, сознав, что отсутствие трансцендентной помощи не
есть беспомощность, ибо бесконечную имманентную помощь найдет человек в себе самом, если дерзнет раскрыть в себе творческим актом все силы Бога и мира, мира подлинного в свободе от «мира» призрачного.
«Мир сей»
есть плен у зла, выпадение из божественной
жизни, «мир» должен
быть побежден.
Поэтому,
будучи монистом и имманентистом в последней глубине мистического опыта, веря в божественность мира, во внутреннюю божественность мирового процесса, в небесность всего земного, в божественность лика человеческого, я в пути утверждаю расщепление, дуализм свободы и необходимости, Бога, божественной
жизни и «мира», мировой данности, добра и зла, трансцендентного и имманентного.
Научность
есть перенесение критериев науки на другие области духовной
жизни, чуждые науке.
Научность покоится на вере в то, что наука
есть верховный критерий всей
жизни духа, что установленному ей распорядку все должно покоряться, что ее запреты и разрешения имеют решающее значение повсеместно.
По специфической своей сущности наука
есть реакция самосохранения человека, потерянного в темном лесу мировой
жизни.
Для поддержания
жизни в этом мире философия никогда не
была необходима, подобно науке, — она необходима
была для выхода за пределы данного мира.
Повсюду
есть глубокая неудовлетворенность рационализмом и стремление освободить иррациональное в
жизни.
Но «
жизнь» может
быть вполне свободна от всякого биологизма, и тогда критика Риккерта не
будет попадать в цель.].
Религия
есть целостная
жизнь.
Паскаль, у которого
было гениальное чувство антиномичности религиозной
жизни, понимал, что все христианство связано с этой двойственностью человеческой природы.
Это и
есть то, что я называю рождением Человека в Боге, прибылью в Божественной
жизни.
Дарвин показал, что человек не
есть абсолютный центр этой скромной планеты земли: он — одна из форм органической
жизни на земле, той же природы, что и другие формы, один из моментов эволюции.
Померкнет солнце, и все существа и все предметы природного мира
будут повергнуты в беспросветную тьму,
жизнь прекратится, так как нельзя жить без света.
Драма земного человечества и
есть драма небесного человечества [Тот платонизм в христианстве, который утверждает, что
есть небесное человечество и что в нем предвечно все осуществлено, превращает
жизнь земного человечества в призрачную комедию.
Этому платонизму нужно противопоставить иное мировоззрение, по которому
жизнь земного человечества и
есть процесс, совершающийся на небе.
Человек должен
был быть отпущен на свободу в природный мир, и человеческая
жизнь должна
была быть секуляризирована.
Но благоустройство и благоденствие человека на земле, отворачивающееся от неискоренимого трагизма человеческой
жизни,
есть отрицание человека как существа, принадлежащего к двум мирам, как сопричастника не только природного царства необходимости, но и сверхприродного царства свободы.
И все эти бесплодные, трагические усилия вновь и вновь приводят к тому старому сознанию, что лишь то оправдание
жизни может
быть названо евангельско-новозаветным, выражающим дух религии искупления, которое дано
было в христианстве святоотеческом, в аскетике.
Но исчерпывается ли тайна
жизни и бытия тайной искупления,
есть ли окончательная задача
жизни лишь спасение от греха?
Искупление греха
есть лишь одна из эпох мистической мировой
жизни, сердцевина мирового процесса.
Но процесс мировой
жизни не может исчерпываться искуплением, в нем должны
быть иные мистические периоды.
Может ли человек
быть спасен и унаследовать
жизнь вечную за подвиг красоты или подвиг познания?
Ведь уделом вечной
жизни должно
быть всяческое совершенство, во всем подобное совершенству Божьему, совершенство онтологическое, а не только моральное, всякая полнота бытия.
Грех, который должен
быть искуплен, — чума, и наша греховная
жизнь —
жизнь во время чумы, приспособленная к борьбе с чумой.
И не верится при таком сознании в какую бы то ни
было человеческую активность и какое бы то ни
было совершенство на земле [В этом отношении очень характерна
жизнь оптинского старца Амвросия.
Выход из этой трагической для христианства проблемы может
быть один: религиозное осознание той истины, что религиозный смысл
жизни и бытия не исчерпывается искуплением греха, что
жизнь и бытие имеют положительные, творческие задачи.
Спасение от греха, от гибели не
есть конечная цель религиозной
жизни, спасение всегда от, а
жизнь должна
быть для.
В рождении и воспитании родители отдают свою
жизнь детям, а в деле воскрешения начинается возвращение
жизни родителям, в чем и выражается совершеннолетие» («Философия общего дела», с. 27). «XIX век
есть прямой вывод, настоящий сын предшествующих ему веков, прямое последствие разделения небесного от земного, т. е. полное искажение христианства, завет которого заключается именно в соединении небесного с земным, божественного с человеческим; всеобщее же воскрешение, воскрешение имманентное (курсив мой).].
Творчество — внежизненно, оно
есть сознательная жертва
жизнью, сознательное ограничение
жизни.
В объективированной культуре со всеми ее ценностями нельзя уже найти той
жизни, которая
была в субъективном духе.
Не
было ли всякое великое творчество не от
жизни свободно, а от общеобязательных норм свободно?
Романтизм он определяет как «реакцию
жизни против мысли» (с. 20), в то время как классицизм
был реакцией мысли на
жизнь.
Творческий акт
будет созидать новое бытие, а не ценности дифференцированной культуры, в творческом акте не
будет умирать
жизнь.
Познание
есть творческое развитие, солнечный рост
жизни.
Мистика типа пантеистически-эманационного принуждена отвергнуть творчество, для нее
жизнь есть истечение и переливание Божества в мир и мира в Божество, Божества в человека и человека в Божество [Мистика Экхардта принадлежит к тому типу, в котором Божество переходит в человека и человек переходит в Божество.
Интеллект не в силах постигнуть
жизни, так как
жизнь есть чистая длительность, динамика, творчество.
Творчество тварных существ может
быть направлено лишь к приросту творческой энергии бытия, к росту существ и их гармонии в мире, к созданию ими небывалых ценностей, небывалого восхождения в истине, добре и красоте, т. е. к созданию космоса и космической
жизни, к плероме, к сверхмирной полноте.
То, что официально церковь называет «сектантством», то может
быть показателем и симптомом религиозной жажды и повышенной духовной
жизни.
Ни один мистик не видел в аскетике содержания и цели религиозной
жизни, ибо содержание и цель
есть уже мир иной, стяжание божественной
жизни.
Путь аскетики сам по себе не
есть путь творческий, и аскетические экстазы святых и мистиков — экстазы возврата к Богу, видения божественного света, а не творчества нового мира, невиданной
жизни.
Творческий опыт — духовен в религиозном смысле этого слова [Когда читаешь «Путь к посвящению» или «Путь к самопознанию человека» Р. Штейнера, где говорится об оккультном пути к высшей духовной
жизни, то можно подумать, что до раскрытия оккультного пути в мире не
было духовной
жизни, мир
был погружен исключительно в физический план.
Леонардо творил Джиоконду, Гёте — Фауста и Гегель — феноменологию духа не на путях оккультных медитаций, и это
было духовной
жизнью.].
Творческий акт всегда
есть уход из «мира», из этой
жизни.
Мир-космос божествен со всей своей множественностью; «мир сей»
есть выпадение из Божественной
жизни.
В Джоконде
есть вечная красота, которая войдет в вечную божественную
жизнь.
Когда наступает мертвое отчаяние прийти к новой
жизни через покаяние, когда тьма внутри достигла последнего сгущения и сосредоточения, тогда покаяние теряет свою ценность и само должно
быть преодолено.
Но творческий экстаз и творческий подъем
есть революционное рождение к новой
жизни.
Также должен
быть утвержден путь созерцательных размышлений, укрепляющих независимость нашей высшей духовной
жизни.
Неточные совпадения
Он весел
был. Чрез две недели // Назначен
был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, // В домашней
жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной
жизни был рожден.
Богат, хорош собою, Ленский // Везде
был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке
жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Но, шумом бала утомленный, // И утро в полночь обратя, // Спокойно спит в тени блаженной // Забав и роскоши дитя. // Проснется зá полдень, и снова // До утра
жизнь его готова, // Однообразна и пестра, // И завтра то же, что вчера. // Но
был ли счастлив мой Евгений, // Свободный, в цвете лучших лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли
был он средь пиров // Неосторожен и здоров?
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный
жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Татьяна, милая Татьяна! // С тобой теперь я слезы лью; // Ты в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде // Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, // Ты негу
жизни узнаешь, // Ты
пьешь волшебный яд желаний, // Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед тобой // Твой искуситель роковой.