Неточные совпадения
На истории философии столь
же отпечатлевалась индивидуальность
ее творцов, как и на истории искусства.
Поэтому в
ней было еще то
же благополучие, что и у Фомы Аквинского.
Вот самые существенные слова Бёме о Христе и Адаме: «Уразумейте, что природа человека должна сохраниться и что Бог не отвергает
ее всю для того, чтобы новый и чуждый человек возник из старого; он должен возникнуть из природы и свойств Адама и из природы и свойств Бога во Христе, дабы человек стал Адамом-Христом и Христос — Христом-Адамом, — Человекобог и Богочеловек (курсив мой)» [См. там
же, т. V, с. 420.].
В социализме и анархизме есть тот
же переход за границы классической общественности с
ее правовыми, государственными и хозяйственными нормами, есть порыв к трансцендентному, к пределу.
Тварь
же существует и действует в тварном мире,
она не абсолютная и потому метафизически неоригинальна…
[ «Свобода вкоренена во Тьме, и в своем темном желании, как и в светлом желании,
она связана с вечной волей Тьмы; и Тьма связана со Светом свободы и не может ничего достичь, когда обращается к желанию самому по себе и действует как Тьма в самой себе; из этих двух, как и из темного ощущения, а также и из Света, т. е. свободного желания, исходящего из ощущения, возникнет в ощущении молния как первоогонь: тогда Свобода раскроется в ощущении, но ощущение постигает
ее через страх, поскольку видна
она лишь как молния; и так как Свобода непостижима и словно бы Ничто, и к тому
же есть вне и до всякого ощущения, и не имеет основы, то не может
ее ощущение ни постичь, ни удержать и лишь покоряется оно Свободе, и Свобода соединяет свою темную самость и Сущность и правит с воспринятым беспокойством во Тьме, во Тьме непостижимой» (нем.).]].
Секта
же всегда есть призрак, иллюзия,
она не реальна и не обладает самоценностью.
«Из-за похоти своей Адам утратил деву и в похоти обрел женщину; но дева все еще ждет его, и если только он захочет вступить в новое рождение,
она с великою честью вновь примет его» [Там
же, с. 117.].
«Ева была создана для этой тленной жизни, ибо
она жена мира сего» [Там
же, с. 187.].
«Дева — извечна, несотворенна, нерожденна;
она есть Божья Премудрость и подобие Божества» [Там
же, с. 156.].
Христос восстановил андрогинный образ в человеке и возвратил ему Деву-Софию. «Образ Божий — муже-дева, а не женщина и не мужчина» [Там
же, с. 140.]. «Огневая душа должна закалиться в огне Божьем и стать светлее чистого золота, ибо
она жених благородной Софии из семени жены;
она — тинктура огня, как София — тинктура света.
Когда тинктура огня очистится совершенно — в
нее будет возвращена София, Адам вновь обоймет свою всечестную невесту, которая была отнята у него во время его первого сна, и не станет более ни мужчина, ни женщина, но лишь одна ветвь на Христовом жемчужном дереве, что стоит в Божьем раю» [Там
же, с. 150–151.].
«Женщина
же, как Адамова девственность, из Адамовой природы и существа была теперь преображена или образована в женщину или самку, в которой все
же сохранилась святая, хотя и утратившая Бога, девственность как тинктура любви и света, но сохранилась потускневшей и как бы мертвой; ибо ныне вместо
нее в
ней внешняя мать как четырехэлементная любовь стала родительницею природы, которая должна была принять в себя Адамово, т. е. мужское семя» [Там
же, с. 327.].
«Христос затем был рожден Девою, чтобы снова освятить женскую тинктуру и претворить
ее в мужскую, дабы мужчина и женщина стали муже-девами, как был Христос» [Там
же, с. 482.].
«Так, тайна и таинство истинной любви в том, чтобы взаимно помогать друг другу восстановить каждому в себе андрогина как целостного и чистого человека, который не есть ни мужчина, ни женщина, т. е. не нечто половинчатое» [Там
же, с. 392.]. «Андрогин обусловлен присутствием небесной Девы в человеке, а
ее присутствие обусловлено пребыванием в нем Бога.
Без понятия андрогина остается непонятной центральная идея религии — идея образа и подобия Божия» [Там
же, с. 190–191.]. «Небесная София (идея) была помощницей первозданного человека, не бывшего ни мужчиной, ни женщиной; через свой союз с
нею — который, следовательно, не мог быть половым — он и должен был упрочить андрогина и уничтожить в себе возможность стать мужчиною или женщиною.
И ныне еще, после того как человек уже стал мужчиной и женщиной, та
же София, лишь только он к
ней внутренно обратится, делает и мужчину и женщину хотя бы внутренно причастными андрогинной и ангельской природе» [Там
же, с. 191–192.].
«Божья воля может быть вмещена лишь чистою, т. е. от всякой тварной воли свободной Девою, и как земная Дева (Мария) прославилась через пробуждение в
ней Небесной Девы, так ждет такое
же прославление и всякое возрождение.
В этом
же мире возможна лишь устремленность к красоте мира иного, лишь тоска по
ней.
Ветхая общественность эволюционирует, но
она продолжает покоиться на тех
же началах.
«Отрешенность
же так близко соприкасается с «ничто», что между
ней и «ничто» не остается больше никакой разницы…
Она хочет быть «ничем» [Там
же, с. 55.]. «Когда Бог создал небо и землю и все творения, это так мало касалось Его отрешенности, как если бы Он никогда ничего не создавал…
В оккультизме
же душа все еще остается неискупленной, странствование
ее — безблагодатным и бессветным.
Вечная мудрость дана раз навсегда, и посвященный, мудрый к
ней так
же приобщался три тысячи лет тому назад, как приобщается и ныне.
Культура так
же символична, как и породивший
ее культ.
Неточные совпадения
А тот… но после всё расскажем, // Не правда ль? Всей
ее родне // Мы Таню завтра
же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, // Не только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась
она.
«Княжна, mon ange!» — «Pachette!» — «—Алина»! — // «Кто б мог подумать? Как давно! // Надолго ль? Милая! Кузина! // Садись — как это мудрено! // Ей-богу, сцена из романа…» — // «А это дочь моя, Татьяна». — // «Ах, Таня! подойди ко мне — // Как будто брежу я во сне… // Кузина, помнишь Грандисона?» // «Как, Грандисон?.. а, Грандисон! // Да, помню, помню. Где
же он?» — // «В Москве, живет у Симеона; // Меня в сочельник навестил; // Недавно сына он женил.
Освободясь от пробки влажной, // Бутылка хлопнула; вино // Шипит; и вот с осанкой важной, // Куплетом мучимый давно, // Трике встает; пред ним собранье // Хранит глубокое молчанье. // Татьяна чуть жива; Трике, // К
ней обратясь с листком в руке, // Запел, фальшивя. Плески, клики // Его приветствуют.
Она // Певцу присесть принуждена; // Поэт
же скромный, хоть великий, //
Ее здоровье первый пьет // И
ей куплет передает.
«Так ты женат! не знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты
ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так пойдем
же». Князь подходит // К своей жене и
ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на него… // И что
ей душу ни смутило, // Как сильно ни была
она // Удивлена, поражена, // Но
ей ничто не изменило: // В
ней сохранился тот
же тон, // Был так
же тих
ее поклон.
Два дня ему казались новы // Уединенные поля, // Прохлада сумрачной дубровы, // Журчанье тихого ручья; // На третий роща, холм и поле // Его не занимали боле; // Потом уж наводили сон; // Потом увидел ясно он, // Что и в деревне скука та
же, // Хоть нет ни улиц, ни дворцов, // Ни карт, ни балов, ни стихов. // Хандра ждала его на страже, // И бегала за ним
она, // Как тень иль верная жена.