Неточные совпадения
Путь освобождения от «
мира» для творчества
новой жизни и есть путь освобождения от греха, преодоление зла, собирание сил духа для жизни божественной.
Но в более глубоком смысле вся
новая история с ее рационализмом, позитивизмом, научностью была ночной, а не дневной эпохой — в ней померкло солнце
мира, погас высший свет, все освещение было искусственным и посредственным.
Задачей познания не является повторение в форме понятий чего-то уже имеющегося в другом месте, но создание совершенно
новой области, дающей лишь совместно с чувственно-данным
миром полную действительность.
И это христологическое самосознание
нового Адама превышает самосознание Перво-Адама, обозначает
новый фазис в творении
мира.
Через Ницше зачинается
новое антропологическое откровение в
мире, которое в своем последнем осознании, в своем Логосе должно стать христологией человека [Приведу цитаты из Заратустры, которые подтвердят мой взгляд на Ницше. «Der Mensch, — говорит Заратустра, — ist etwas, das überwunden werden soll. Was habt ihr gethan, ihn zu überwinden?
В антропологизме Достоевского что-то
новое открылось
миру.
После этого уже
новое тварное, творческое бытие является в
мире и призывается человек к исключительной активности, к созиданию той прибыли для царства Божьего, имя которой богочеловечество.
Закон начинает борьбу со злом и грехом, искупление завершает эту борьбу, в творчестве же свободном и дерзновенном призван человек творить
мир новый и небывалый, продолжать творенье Божье.
В подлинном творчестве ничто не убывает, а все лишь прибывает, подобно тому как в Божьем творчестве
мира не убывает Божественная мощь от своего перехода в
мир, а прибывает мощь
новая, не бывшая.
Творчество не есть
новое соотношение частей
мира, творчество есть оригинальный акт личных субстанций
мира.
Явление в
мир Богочеловека —
новый момент в творчестве
мира, момент космический по своему значению.
Творческая эпоха должна создать
новое, творческое учение о человеке, о
мире и его развитии.
Новое познание о творческой мощи человека и
мира может быть лишь
новым бытием.
Бергсон допускает, что в
мире творится
новое.
[ «Всякий человеческий труд, заключающий какую-либо долю изобретательности, всякий произвольный акт, заключающий долю свободы, всякое движение организма, проявляющее его самопроизвольность, — вносит в
мир нечто
новое» (фр.).] Ho Бергсон подчеркивает, что творческое развитие не есть создание
новых вещей, а лишь нарастание действия (с.
Инертная, тяжелая, давящая материя
мира может быть расколдована, раскована, оживлена лишь силой соединяющей любви, которую несет с собой в
мир Абсолютный Человек,
Новый Адам.
Свобода со Христом и во Христе есть свобода
нового Адама, свобода, любовью расколдовывающая
мир, свобода восьмого дня творения.
Творчество предполагает обнищание, отмирание «
мира», и последняя бедность есть путь к
новому творчеству.
Святоотеческая аскетика была некогда
новым словом,
новым делом в
мире, героическим вызовом ветхой природе, ветхому Адаму.
Ныне
мир идет к
новым формам аскетической дисциплины [Недаром так назрел вопрос о приобщении дисциплинирующей мудрости йогов к религиозному сознанию.
Избавление возможно лишь через
нового Адама, который входит в
мир через
новую женственность.
И если падение и порабощение старого Адама, ветхого человека укрепило в
мире царство природно-родового рождения через сексуальный акт, то
новый Адам,
новый Человек мог родиться лишь от девы, зачавшей от Духа.
Это
новое рождение от девы было мистическим преодолением старого рождения в природном порядке «
мира сего».
И все же
мир христианский остается вне положительного откровения
нового пола.
Культ вечной женственности внутренно присущ эпохе искупления, он связан с
новой Евой, с Девой Марией и вхождением Искупителя в
мир через ее просветленную женственность.
Новый Завет по глубокой мистической своей сущности отрицает семью, так как отрицает сексуальный акт как падение и грех пола, отрицает род, отрицает «
мир сей» и всякое буржуазное его устроение.
Но
Новый Завет, не знающий закона, преодолевающий закон, не отменяет закона для
мира, погруженного в неискупленный грех, для
мира, порабощенного природными стихиями.
Подзаконная семья не есть творчество
новых отношений людей,
новой жизни, она есть послушание «
миру», его бремени.
В нем нет
новой красоты, неведомой еще
миру.
Символизм — вечное в искусстве, ибо всякое подлинное искусство есть путь к
новому бытию, мост к иному
миру.
Символизм С. Маллармэ, Метерлинка, Ибсена, у нас — В. Иванова, А. Белого и др., вносит в
мир новые ценности,
новую красоту, это уже не символизм Гёте, не символизм прежних великих творцов.
Новый человек рвется в творческом порыве за пределы искусства, устанавливаемые этим
миром.
Но творческого дерзновения
новой мировой эпохи нет ни в чудесных рассказах Вилье де Лиль-Адана, ни в стихах Верлена, ни в злом гневе Л. Блуа против буржуазного
мира.
Души эти стоят на грани двух
миров, в них неосознанно трепещет грядущее, в которое они не верят, но путь их есть жертвенное заклание и они бессильны творить
новую жизнь.
Эстетизм стремился стать
новой религией, выходом из этого уродливого
мира в
мир красоты.
Реалистическое обладание сущей красотой, без посредства символа будет уже началом преображения этого
мира в
новое небо и
новую землю.
Нельзя жить в
мире и творить
новую жизнь с одной моралью послушания, с одной моралью борьбы против собственных грехов.
Через искупление
мир придет к
новой, творческой морали молодости, не к молодости языческой, а к молодости в Духе Христовом.
В жизни моральной, как и в жизни познавательной, художественной, половой,
новый человек жаждет творить
новую жизнь, а не только нести послушание последствиям греха, не только приспособляться к условиям этого
мира.
Буржуазный
мир новых времен хотел подменить рыцарство мещанством, рыцарские добродетели мещанскими добродетелями.
Альтруизм весь в тяжести, скованности и разорванности «
мира сего», в нем нет
нового общения, нет качества, нет индивидуальности.
Новая творческая жизнь не может двигаться ни вправо, ни влево по линии «
мира», а лишь ввысь и вглубь по линии Духа.
Коренная ложь всякой «политики» в том, что она выдает себя за творчество
нового общения, в то время как она есть лишь выражение старой разобщенности, некосмичности
мира, приспособление к злой необходимости.
Что начальствующий носит меч не напрасно, это истина ветхозаветная, а не новозаветная, но подтвержденная
Новым Заветом для ветхого, греховного
мира.
Путь
новой жизни человечества к общению в Духе может лежать лишь через коллективный, соборный жертвенный подвиг, через отречение от той безопасности и устроенности, которые даются ветхой общественностью
мира сего.
Чтобы бороться воинственно со злом и неправдой, чтобы революционизировать жизнь, создавать жизнь
новую, для этого нужно признать самостоятельный источник зла и порабощения в
мире [В христианстве было разработано учение о грехе, его последствиях и избавлении от него, но совсем не было раскрыто учение о зле как начале самобытном.
Революции утверждают некосмическое состояние
мира, они не связывают
новую жизнь с органическим перерождением
мира в космос, в космическую гармонию.
Социализм целиком принимает все буржуазные ценности благ этого
мира и хочет их только дальше развить и по-новому распределить, сделав достоянием всего
мира.
До конечной победы над злом, до преображения этого
мира в
новую землю и
новое небо дух воинственный не может и не должен быть истреблен в сердце человеческом.
Новая общественность сотворится не из элементов «
мира», она сотворится в «мирском» смысле из ничего, из других истоков, лежащих вне мировой общественной эволюции, из Духа, а не из
мира.
Неточные совпадения
И так они старели оба. // И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, // И
новый он приял венец. // Он умер в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он был простой и добрый барин, // И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб и бригадир, // Под камнем сим вкушает
мир.
От хладного разврата света // Еще увянуть не успев, // Его душа была согрета // Приветом друга, лаской дев; // Он сердцем милый был невежда, // Его лелеяла надежда, // И
мира новый блеск и шум // Еще пленяли юный ум. // Он забавлял мечтою сладкой // Сомненья сердца своего; // Цель жизни нашей для него // Была заманчивой загадкой, // Над ней он голову ломал // И чудеса подозревал.
Сначала он принялся угождать во всяких незаметных мелочах: рассмотрел внимательно чинку перьев, какими писал он, и, приготовивши несколько по образцу их, клал ему всякий раз их под руку; сдувал и сметал со стола его песок и табак; завел
новую тряпку для его чернильницы; отыскал где-то его шапку, прескверную шапку, какая когда-либо существовала в
мире, и всякий раз клал ее возле него за минуту до окончания присутствия; чистил ему спину, если тот запачкал ее мелом у стены, — но все это осталось решительно без всякого замечания, так, как будто ничего этого не было и делано.
Но тут уж начинается
новая история, история постепенного обновления человека, история постепенного перерождения его, постепенного перехода из одного
мира в другой, знакомства с
новою, доселе совершенно неведомою действительностью. Это могло бы составить тему
нового рассказа, — но теперешний рассказ наш окончен.
Спастись во всем
мире могли только несколько человек, это были чистые и избранные, предназначенные начать
новый род людей и
новую жизнь, обновить и очистить землю, но никто и нигде не видал этих людей, никто не слыхал их слова и голоса.