Неточные совпадения
Человек создан Творцом гениальным (не непременно гением) и гениальность должен раскрыть в себе творческой активностью, победить все лично-эгоистическое и лично-самолюбивое, всякий страх собственной гибели, всякую оглядку
на других.
Наука есть специфическая реакция человеческого духа
на мир, и из анализа природы науки и научного отношения к миру должно стать ясно, что навязывание научности другим отношениям
человека к миру есть рабская зависимость духа.
Чтобы жить и развиваться, должен
человек познавательно ориентироваться в мировой данности, со всех сторон
на него наступающей.
На вершинах философского сознания София входит в
человека.
Люди хотят укрепляться и общаться
на почве минимума принудительно данного, необходимого в материале познания и необходимого в форме познания.
Я во многом и коренном стою
на почве иной, чем Федоров, но не могу не сочувствовать его исключительному и дерзновенному сознанию активной роли
человека в мире.
Вне-антропологическая и под-антропологическая философия не может быть названа творческой философией — в ней нет творца, нет творческого преодоления творящим
человеком мировой необходимости, в ней
человек приведен в состояние абсолютного послушания категориям философского познания, стремящегося упразднить
человека и себя поставить
на его место.
Философ не может служить благу
людей, не может быть
на службе у
людей и у частных целей человеческих.
И наукообразный характер его теософии производит впечатление уступки духу времени или тактического подхода к
людям, воспитанным
на материализме и
на позитивизме.
Познание
человека покоится
на предположении, что
человек — космичен по своей природе, что он — центр бытия.
Всюду буду цитировать по этому изданию.] [«Взирай,
человек, как в одном лице твоем смешано земное и небесное, и носишь ты в себе как земной, так и небесный образ: и затем претерпеваешь ты жестокую муку и несешь
на себе уже адов образ, который прорастает в Божественном гневе из муки вечности» (нем.).].
Но и философия высшего самосознания
человека возможна лишь тогда, если она сознательно «ориентирована»
на факте религиозного откровения о
человеке.
Поэтому философия эта опознает природу
человека как образа и подобия абсолютного бытия, как микрокосма, как верховного центра бытия и проливает свет
на таинственную двойственность природы
человека.
Философская антропология целиком покоится
на высшем, прорывающемся за грани природного мира самосознании
человека.
Только мистики хорошо понимали, что все происходящее в
человеке имеет мировое значение и отпечатлевается
на космосе.
Человек не дробная часть вселенной, не осколок ее, а целая малая вселенная, включающая в себя все качества вселенной большой, отпечатлевающаяся
на ней и
на себе ее отпечатлевающая.
В основной книге Каббалы, «Зохаре», и у Бёме в «Mysterium magnum» (толковании
на первую книгу Моисея) снимаются с Библии оковы ограниченности и подавленности ветхого сознания человечества и приоткрывается истина о космическом
человеке.
[ «
Человек, если можно так выразиться, есть точка пересечения всего, перекресток всех дорог, которые ведут с земли
на небо и с неба
на землю; именно через него, следовательно, должны пройти все восходящие и нисходящие потоки; более того, он — великий распределитель всего; без него ничто не может жить» (фр.).]].
Человек включает в себя весь космос, от камня до Божества, и
на нем отпечатлелась вся мировая эволюция [См. о космичности
человека «Die geistige Führung des Menschen und der Menschheit», с.
Человек-микрокосм ответствен за весь строй природы, и то, что в нем совершается, отпечатлевается
на всей природе.
То ветхое сознание, для которого
человек должен быть лишь статической оправой Божьей славы, существом пассивным и лишенным знания, отражало
на себе подавленность падшим ангелом, возомнившим себя царем космоса.
Дарвин показал, что
человек не есть абсолютный центр этой скромной планеты земли: он — одна из форм органической жизни
на земле, той же природы, что и другие формы, один из моментов эволюции.
Теперь, когда смотрит
человек ночью
на звездное небо, он чувствует себя потерянным в этой бесконечности миров, раздавленным этой дурной бесконечностью.
Как исключительно природное существо,
человек — не центр вселенной и не царь вселенной, он один из многих и принужден бороться за свое положение с бесконечно многими существами и силами, тоже претендующими
на возвышение.
Человек претендует
на несоизмеримо большее, чем то самосознание, которое в силах дать ему натуралистический антропоцентризм.
Бесконечный дух
человека претендует
на абсолютный, сверхприродный антропоцентризм, он сознает себя абсолютным центром не данной замкнутой планетной системы, а всего бытия, всех планов бытия, всех миров.
Земля с живущим
на ней
человеком стала вращаться вокруг солнца, в то время как весь мир должен был бы вращаться вокруг
человека и его земли и через
человека получать свет, через живущий внутри его Логос.
Божественный Сын —
Человек рождается
на небе и
на земле, в вечности и во времени, вверху и внизу.
Самосознание Христа как совершенного Бога и совершенного
Человека возносит
Человека на головокружительную высоту, поднимает его до Св.
Христос восстанавливает утерянную родословную
человека, его право
на божественное происхождение и божественное назначение.
Явление Христа — Абсолютного
Человека на земле и в человечестве навеки и абсолютно утвердило за
человеком и землей абсолютное и центральное во вселенной значение.
Человек обожествляется, но лишь путем умолкания всего человеческого, исчезновения
человека и появления
на его место Божества [И. В. Попов говорит о св. Макарии Египетском: «Перестать быть
человеком и теперь же стать Богом, хотя бы и
на краткие моменты божественного наития, — вот что было целью всех стремлений и помышлений его души».
«
Люди для того рождаются
на свет, чтобы прославлять Бога, так как они суть мыслящие и разумные существа.
Человек должен был быть отпущен
на свободу в природный мир, и человеческая жизнь должна была быть секуляризирована.
Гуманизм с роковой неизбежностью приводит в XIX веке к позитивизму, к принудительному водворению
человека на ограниченную территорию данного природного мира.
Но лишь только отвергается Бог и обоготворяется
человек,
человек падает ниже человеческого, ибо
человек стоит
на высоте лишь как образ и подобие высшего божественного бытия, он подлинно
человек, когда он сыновен Богу.
Все трудное, проблематическое и трагическое в
человеке захотел упразднить гуманизм, чтобы лучше устроить
человека на земле, чтобы сделать его счастливым.
Но благоустройство и благоденствие
человека на земле, отворачивающееся от неискоренимого трагизма человеческой жизни, есть отрицание
человека как существа, принадлежащего к двум мирам, как сопричастника не только природного царства необходимости, но и сверхприродного царства свободы.
Ницше почуял, как никто еще и никогда
на протяжении всей истории, творческое призвание
человека, которого не сознавала ни антропология святоотеческая, ни антропология гуманистическая.
Через Ницше зачинается новое антропологическое откровение в мире, которое в своем последнем осознании, в своем Логосе должно стать христологией
человека [Приведу цитаты из Заратустры, которые подтвердят мой взгляд
на Ницше. «Der Mensch, — говорит Заратустра, — ist etwas, das überwunden werden soll. Was habt ihr gethan, ihn zu überwinden?
Антихристологическая антропология делает
человека рабом падшего ангела, пожелавшего иметь
на земле свое обратное Христу человековоплощение.
А платоническое учение о том, что все человечество и весь космос предвечно завершены
на небе, в идеях Божьих, превращает мировой процесс в комедию и лишает
человека реальной активности и реальной свободы.
На протяжении всей истории совершались творческие акты
человеком, и в творческих ценностях видели цвет культуры.
Все жизненное учение старца Амвросия, полное недоверия к
человеку, к его творчеству, к его мировой задаче совершенствования, основано
на том, что «конечное и совершенное совершенство достигается
на небе, в будущей бесконечной жизни, к которой кратковременная земная жизнь человеческая служит лишь приготовлением» (с. 151).
Ницше стоит
на мировом перевале к религиозной эпохе творчества, но не в силах осознать неразрывной связи религии творчества с религией искупления и религией закона, не знает он, что религия едина и что в творчестве
человека раскрывается тот же Бог, Единый и Троичный, что и в законе и в искуплении.
По этому ветхому сознанию в здешнем мире удел
человека лишь искупление греха, изживание греха, творчество же будет возможно лишь
на том свете, да и то еще неизвестно, так как «тот свет» представляется статически, а не динамически.
Сам Бог, отдавший
на растерзание своего единородного Сына, искупает грех
человека, и ждет Он, что
человек, приобщенный к мистерии искупления, совершит свободный подвиг творчества, осуществит свое положительное назначение.
Христианская мистерия искупления
на известной ступени развития человечества объективируется, представляется внеположной, трансцендентной
человеку и его внутреннему духовному пути [Всем сердцем, всею мыслью, всеми действиями, т. е. всеми силами и способностями всех сынов человеческих совершаемое, и есть исполнение этого завета Христа — Сына Божия и вместе Сына Человеческого» (с. 32).
Высокая оценка активности
человека в деле воскрешения доводит Федорова до жутких слов о том, что нужно начать применять действие теллуро-солярной и психо-физиологической силы «
на трупы в видах исследования и даже, быть может, оживления, и не будет ли это первым шагом по пути воскрешения» (с. 289).
Активность
человека идет не
на творчество нового бытия, а
на восстановление старого бытия,
на борьбу со злом, а не
на созидание новой жизни.
Неточные совпадения
В тоске сердечных угрызений, // Рукою стиснув пистолет, // Глядит
на Ленского Евгений. // «Ну, что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин с содроганьем // Отходит и
людей зовет. // Зарецкий бережно кладет //
На сани труп оледенелый; // Домой везет он страшный клад. // Почуя мертвого, храпят // И бьются кони, пеной белой // Стальные мочат удила, // И полетели как стрела.
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и
людей //
На самом утре наших дней.
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной, я сказал. // Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы, право, не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, // По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы
на аршин загрязнут, // Лишь
на ходулях пешеход // По улице дерзает вброд; // Кареты,
люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не
человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи
на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Но за неимением военного поприща,
на котором бы, может быть, он был честным
человеком, он пакостил и гадил.