Неточные совпадения
Высшее самосознание человека необъяснимо из природного
мира и
остается тайной для этого
мира.
И падший человек
остается микрокосмом и заключает в себе все ступени и все силы
мира.
В церковной метафизике
остается совершенно невыясненным как появление человеческой души во времени в акте физического рождения без всякого предсуществования, так и судьба души от момента физической смерти до конца
мира, до всеобщего воскресения.
Оставался закрытым другой тезис антиномии: творение
мира есть внутренний процесс расщепления и развития в Божественном бытии.
Космогония христианства
осталась библейской космогонией семидневного творения
мира Богом Отцом.
Христианская космология и космогония поистине
остались ветхозаветными, они видят
мир и его творчество лишь в аспекте Бога Отца.
Без Христа-Освободителя
мир навеки веков
остался бы заколдованным в необходимости и детерминизм навеки был бы прав.
Евангельская заповедь не любить «
мира» и победить «
мир»
остается в силе навеки и никогда не может быть отменена.
И все же
мир христианский
остается вне положительного откровения нового пола.
Семья
остается оправданной на буржуазной поверхности
мира.
Семья, прежде всего, есть буржуазность «
мира сего», в ней глубины пола
остаются неосознанными.
Путем метода сосредоточивания человек делается обладателем мировой силы (Праны) и может управлять
миром, но он перестает существовать как самость,
остается лишь мировая божественная сила.
Остается вопросом, признает ли господствующее теософическое и оккультическое сознание первочеловека Адама, происшедшего из Бога, а не из эволюции
мира, или считает человека лишь сложным результатом мировой эволюции.
Если бы в мире господствовало исключительно женственное начало, то истории не было бы,
мир остался бы в «частном» состоянии, в «семейном» кругу.
Ромашов поглядел ему вслед, на его унылую, узкую и длинную спину, и вдруг почувствовал, что в его сердце, сквозь горечь недавней обиды и публичного позора, шевелится сожаление к этому одинокому, огрубевшему, никем не любимому человеку, у которого во всем
мире остались только две привязанности: строевая красота своей роты и тихое, уединенное ежедневное пьянство по вечерам — «до подушки», как выражались в полку старые запойные бурбоны.
Неточные совпадения
Татьяна с ключницей простилась // За воротами. Через день // Уж утром рано вновь явилась // Она в оставленную сень, // И в молчаливом кабинете, // Забыв на время всё на свете, //
Осталась наконец одна, // И долго плакала она. // Потом за книги принялася. // Сперва ей было не до них, // Но показался выбор их // Ей странен. Чтенью предалася // Татьяна жадною душой; // И ей открылся
мир иной.
Сначала он принялся угождать во всяких незаметных мелочах: рассмотрел внимательно чинку перьев, какими писал он, и, приготовивши несколько по образцу их, клал ему всякий раз их под руку; сдувал и сметал со стола его песок и табак; завел новую тряпку для его чернильницы; отыскал где-то его шапку, прескверную шапку, какая когда-либо существовала в
мире, и всякий раз клал ее возле него за минуту до окончания присутствия; чистил ему спину, если тот запачкал ее мелом у стены, — но все это
осталось решительно без всякого замечания, так, как будто ничего этого не было и делано.
Раскольников не привык к толпе и, как уже сказано, бежал всякого общества, особенно в последнее время. Но теперь его вдруг что-то потянуло к людям. Что-то совершалось в нем как бы новое, и вместе с тем ощутилась какая-то жажда людей. Он так устал от целого месяца этой сосредоточенной тоски своей и мрачного возбуждения, что хотя одну минуту хотелось ему вздохнуть в другом
мире, хотя бы в каком бы то ни было, и, несмотря на всю грязь обстановки, он с удовольствием
оставался теперь в распивочной.
Если Ольге приходилось иногда раздумываться над Обломовым, над своей любовью к нему, если от этой любви
оставалось праздное время и праздное место в сердце, если вопросы ее не все находили полный и всегда готовый ответ в его голове и воля его молчала на призыв ее воли, и на ее бодрость и трепетанье жизни он отвечал только неподвижно-страстным взглядом, — она впадала в тягостную задумчивость: что-то холодное, как змея, вползало в сердце, отрезвляло ее от мечты, и теплый, сказочный
мир любви превращался в какой-то осенний день, когда все предметы кажутся в сером цвете.
Илья Ильич и увидит после, что просто устроен
мир, что не встают мертвецы из могил, что великанов, как только они заведутся, тотчас сажают в балаган, и разбойников — в тюрьму; но если пропадает самая вера в призраки, то
остается какой-то осадок страха и безотчетной тоски.